Лабиринт иллюзий

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Лабиринт иллюзий » Круг I: Тщеславие » Замок Короля Порока: Спальня


Замок Короля Порока: Спальня

Сообщений 1 страница 20 из 40

1

http://s59.radikal.ru/i165/1001/2b/a8faa9d0e9ec.jpg

Спальня представляет собой довольно просторную залу, в которой можно проводить собрания и пресс конференции, деловые встречи и переговоры, не вылезая из постели. Иногда бывало именно так.  Зала оборудована камином. Гобелены и настенная распись, изображающая эротические игры античных богов и людей, создают атмосферу роскоши и весьма тешат тщеславие владельца замка. Подсвечники с десятками свечей, ароматические курильницы, источающие запах мускуса и олибанума, к которым зачастую примешивается опиумный дым. Всевозможные дорогие безделушки – от очередного зеркала до каминных часов. Прикроватная лесенка, столик для утреннего кофе и украшенные вензелями кресла. Бархат, золотые декоративные детали, тончайшая резьба, фигурки людей, животных и птиц,  которые можно рассматривать часами, витые шнуры с тяжелыми кистями и украшенное вышивкой шелковое дамасское белье. В смежных покоях располагаются купальня и гардеробная комната.

0

2

» Замок Короля Порока: Кабинет

Химера, хотя и не имел особого стремлениия к постельным утехам, но все же пошел за Эффутуо, и с каждым шагом настроениие его потихоньку изменялось. Сам он заметил эти изменения лишь в тот момент, когда зажигал свечи на каминной полке: апатия и глухое недовольство собой исчезло, сменвшись желанием тишины и немудреного уюта. В королевской спальне царил полумрак, и света из окна было недостаточно. Там, снаружи, парк скрылся за пеленой дождя, и покои Порока казались изолированными.
Фредерик, чутко реагируя на изменения, молчаливо подошел к Эффутуо и склонил голову на его плечо: не так, как требуют ласки от любовника, но так, как просят у друга. Волосы у лярвы на глазах рыжели.
- Я, наверное, просто устал,- сипло сказал он, вдыхая горьковатый запах чужих притираний.- Это ведь со всеми случается, правда? Это ничего...
В окна ударило эхо далекого грома.
Лярве вдруг вспомнился дождливый, очень холодный сентябрь 1914 года, когда осень, впротивовес весне, угнетала всего его существо. В тот краткий период, он чувствовал себя странно уязвимым,  все его веселье отдавало кокаиновой пудрой. Тогда ему страстно хотелось снова очутиться рядом со Стивеном Морганом, как будто одно только присутствие любовника могло повернуть все в лучшую сторону. Сейчас же, по прошествии многих лет, рядом с Фредериком находилось существо, которое он знал когда-то под личиной своего соотечественника, и лил такой же дождь. Чувство дежа вю с головой накрыло Химеру, но волна отступила так же быстро, как и возникла.
Было очень странно, что рядом с Пороком может сложиться обстановка интимного уюта без надрывности, без нарочитости и всякого спектакля. Здесь, на грани холодного, серого света дня и золотистого свечного пламени.
Лярве казалось, что они просто два человека, которые рядом очень долго, и которые знают друг друга до мелочи, и черт знает сколько времени еще проведут вдвоем. Он думал об этом без ненависти, лишь с чувством благоданости за то, что Король уделяет ему время, чтобы утешить.
Фредерик едва заметно улыбнулся и, балуясь, положил мягкие руки Эффутуо на свое лицо, полностью его закрыв, поцеловал ладони. Коротание серого дня среди множества перин теперь казалось ему очень своевременной идеей.

0

3

» Замок Короля Порока: Кабинет

Иногда Фредерик становился очень похожим на себя прежнего. В такие моменты, как сейчас. И Эффутуо молчал, опасаясь спугнуть это хрупкое ощущение восставшего из пепла прошлого. Лярва не помнил себя. Не мог увидеть в зеркале или во снах, но Фредерика прекрасно помнил Эффутуо. И чтобы не ранить миньона – не говорил о том ни слова.
Он был далек от привычных пониманий милосердия и сострадания, но и в этой черной душе было место пониманию того, что излишняя боль ни к чему. Это ощущение было сродни чувству меры или целесообразности. Холодный разум лишь отсекал излишнюю жестокость, и в том числе потому, что она, перевесив чашу весов, однажды может отвернуть того, кто был ему предан.
Из демона плохой утешитель, ибо роль его в этом мире совсем не та. Он не уменьшает печали, он множит их. Он не потворствует терпимости, его долг сеять ревность. И, тем не менее, в этот самый момент Эффутуо почему-то хотелось хотя бы немного приблизиться к тем чувствам, которые испытывают обычные люди –  эти слабые духом существа, которых он толкал в пропасть. Быть таким же, как они, чувствовать то же, что и они. Надеяться. Верить. Любить?
Мысль об этом, искренний поцелуй Фредерика заставили Короля вздрогнуть. Где-то в глубине души вновь начала поднимать узкую змеиную головку гадюка зависть. Вместе с ней пришла тихая злость. Злость обернулась внезапной волной страсти, повинуясь которой, Эффутуо вдруг резко схватил Фредерика за плечи и, сделав несколько шагов, опрокинул на кровать. Еще тогда лярва научился не удивляться таким внезапным вспышкам страсти своего любовника, не удивительны они были и теперь. Таким же потоком как дождь за окном, на лицо Фредерика посыпались жадные королевские поцелуи. Эффутуо мог показаться нетерпеливым, но это было таким же проявлением тоски по несбыточному, как болезненное воспоминание Сеймура об осеннем холоде 1914-го. Ностальгическая нота сейчас явно ощущалась в воздухе спальни, где все было насквозь пропитано терпким запахом благовоний.

0

4

Фредерик, гибкий от бескостности, худощавый, как юноша, утонул в покрывале. Он не противился Королю, принимая его страсть как должное, но без обыкновенной своей игривости. Лярва отвечал на ласки улыбаясь, с тихим, довольным смехом.
Шелка были теплыми и надушенными, а поцелуи Эффутуо- горькими. Химера никак не походил сейчас на продувную бестию, скорее на какого-нибудь нежного наложника. Никаких морщин- навсегда, никаких старческих хворей, только воплощение королевской воли, каковой бы она ни была.
Пропустив через себя страстную дрожь демона, Фредерик и сам занялся огнем. Между любовниками, однако, установилась странная гармония диссонанса. Они мыслили о разном, и по разным причинам искали утоления похоти друг с другом. Вовсе не забавы ради. Один был зол, и в его поцелуях была жажда забытья, другому хотелось видеть в рациональности милосердие, и потому он чутко откликался на ласки. Они вместе взбили шелковую постель как сливки, найдя все же компромис между страстностью и негой, не произнеся ни слова.
И только спустя какое-то время, когда первые страсти поутихли, Фредерик произнес откуда-то из вороха подушек:
- Если Ваше правление подойдет к концу, я уйду вместе с Вами.
Сказано это было так просто и спокойно, как будто лярва говорил о повседневном, или о дожде, который не думал стихать ни на миг.

Отредактировано Фредерик (2010-04-09 23:23:30)

0

5

Произнесенное Фредериком не удивило Короля Порока. Это было закономерно. Несмотря на все грехи, Фредерик Сеймур сохранял в себе долю добродетели, заключавшуюся в преданности. Но преданным злу нет прощения, а Эффутуо был именно частью того пресловутого зла, о котором любили живописать проповедники, а значит, и Сеймуру не было прощения в веках. Софистика, воплощенная в реальность. «Я должен был дать тебе любовь, но у меня ее нет. Я должен был подарить тебе надежду, но она оказалась обманом. Я должен был обратить тебя в веру, но вместо нее я дал тебе сомнение, да столько, что ты теперь не сможешь поверить никому, кроме себя и меня».
Эффутуо приложил указательный палец к губам Фредерика. Немая просьба о молчании. «Если, если. Какие могут быть «если» и «когда», если наша жизнь, есть один единственный день, пусть он и длится вечность?» - Король поцеловал своего миньона, благодаря за это признание, а внутри бился и рвался наружу зверь, имя которому было отчаяние.  И это чувство ничем нельзя было заглушить. Как горький пьяница, Эффутуо пил страсть все больше и больше, но так и не смог ни забыть, ни напиться до беспамятства. Когда опьянение отступало, все возвращалось вновь с прежней ясностью и остротой стеклянной кромки.
Если вам кто-нибудь скажет, что мерзавцы не страдают, не верьте ему, потому что у каждого мерзавца в душе сидит дюжина змей, терзающих его изнутри, и страдает он не меньше, чем его жертва. Если вам кто-нибудь скажет, что среди слуг Порока нет ни одной добродетели, не верьте ему, ибо даже там, у самого порога преисподней, находится место верности и преданности.
Немного грубо, порывисто, без всяких изысков, столь свойственных для Эффутуо, Король Порока сгреб в объятья Фредерика. Улыбнулся. Потому, что надо было улыбнуться, хотя хотелось закричать, впиться зубами в шелк пропитанных благовониями подушек, чтобы пережить это мгновение.
- Так тому и быть, - согласился со всем и сразу, хотя снова, как восемьдесят лет назад, ему хотелось вытолкать Сеймура взашей с ненавистным «Беги!». Но бытие было чертовски справедливо. Похоже, что так жестоко, этими простыми словами о преданности оно время от времени проявляло милосердие и к нему.
Если кто-либо скажет вам, что даже в аду есть утешение, верьте ему, но знайте, что больнее милосердия не придумали еще ни одной муки.

+1

6

Фредерик не имел ни малейшего понятия о том, что терзает Короля. Он знал лишь то, что ему уготовано местечко в аду. Не теперь- так потом, и лярва швырялся этим "потом", и ел его на завтрак, обед и ужин. А в самые страшные минуты иступления трясся, потому что адовых мук боялся безумно. Предчувствование расплаты он отправлял в самый дальний уголок своей памяти, и лишь в последние годы начал задумываться о нем чуть чаще. Быть может потому, что его летоисчисление говорило ему о том, что, будь он человеком, он был бы стар, и уже готовился бы отойти в мир иной. Быть может потому, что смирился со своей долей полностью- даже с той частью, которую не хотел принимать.
Он, Фредерик, уже видел эту неизбежность, но и торопиться никуда не хотел. Все непрожитое с силой отзывалось в нем, и тогда лярва очередной раз скатывался к хандре. Если, конечно, не бывал в помрачении рассудка, потом переходил к кутежу.
Эмоционально неразвитый, Химера, тем не менее, действительно был предан Эффутуо. Он обманывался лаской, а, может, просто не хотел чувствовать ничего иного. В конце концов, это был всего лишь человек, хотя его кости давно уже погребены были под землей, а чувство реальности было давно им утрачено. Он жил среди мертвецов, и сам был мертвец, и все его существование определялось одной только волей.
Не будь этой силы- и все, адский котел.
"Но это, наверное, и к лучшему"- думал лярва, отправляясь за остатками конфет.
Они вместе доели сладости, причем Фредерик по порыве дурачества сделал себе из двух ягодок соски, и ненадолго превратился в красивую молодую женщину, стройную, но с пышной грудью и тяжелыми бедрами. У красотки были смоляные кудри, но при этом гладкий, как спинка голубки лобок. И снова- любовные игры до изнеможения.
Клин клином вышибают.

» В каждой бочке- затычка, в каждой почке - заточка

0

7

Изощренные удовольствия – лекарство от пресловутой тоски. Оба больны неизлечимо, как обитатели лазарета для сифилитиков. Утешались воспоминаниями былых дней, приносившими малое облегчение и еще больший вред, как ядовитые ртутные припарки.

Огонь в камине, свечи, веера,
Накрытый ужин, вышитые пледы,
Уютный зал, пушистый ворс ковра –
Все создано для дружеской беседы.

Дождь питал влагой землю Лабиринта. Как кровь, вода текла по венам уродливого детища Хаоса, сбегала с крыш, гремела в водосточных трубах, розовой пеной собиралась в канавах, умывая испещренное морщинами и оспинами лицо. Беспощадный ветер обрывал с деревьев мокрую листву, гнул ветви, стряхивал белые гроздья соцветий, как смерть вытряхивает душу из ослабевшего тела.

В апреле ландышевый аромат,
В июле – запах липы и гвоздики
Наполнят ночь. Сюда не долетят
Ни суета, ни радостные крики.

Им оставалось только без слез и сожалений предаваться одной и той же забаве, в различных ее вариациях, повторяя свой горестный путь. Но если присмотреться – не такой уж плохой была эта участь. Фредерик Сеймур останется с ним, а его добрый Король никогда не покинет своего верного слугу. Именно так и должно быть даже в этом проклятом месте. Аполлинарий, тихо подкудахтывая, ходил назад и вперед по королевской опочивальне. Привыкший быть убогим, умело огибал препятствия в виде ножек кресел.

Мужчины  - воплощение мечты,
Им – гордых Муз смирять высокомерность.
А женщины прекрасны и чисты,
Пленяют душу красота и верность.

В большой гостиной  придворные моты и сластолюбцы вели карточную игру. За окнами было серо. Бездельники лакали вино, мацали руками задницы потаскушек, смеялись, рассказывая в тысячный раз одни и те же анекдоты, как собаки совокуплялись прямо на полу, хулили совесть и стыд. Взобравшись на подоконник, какой-то еще безусый юнец с синими кругами под белесыми глазами и опухшей бурой шеей, которому посчастливилось умереть от эротической асфиксии, декламировал в издевательской манере Овидия. Кривлялся как подзаборная девка. Оседлав одного из греховодников, некая пожилая дама дергала его за удила – пояс от шелкового пеньюара.

И в этих ароматах и цветах,
Скользя по навощенному паркету, -
Мечтать о чужедальних сторонах
И о веках, давно ушедших в Лету. *

У отверженных один лишь печальный удел – до конца жизни любоваться уродством друг друга. Лелеять язвы, вспоминая о временах, когда смех не был таким горьким. Проклятым только одна дорога – вниз. Вечное падение, в пропасть, у которой нет дна.

ООС: * Шарль Кро

» Замок Короля Порока: Лаборатория - обсерватория

+1

8

» Эротический театр "The Savoy"

Ливень прошел, и теперь туман, белый как молоко, стелился по дорожкам сада. Эффутуо вернулся из театра лидерка Антониса Боля в ностальгическом настроении, и хоть новаторство режиссера ни сколько не тронуло Короля Порока, о чем вспомнить - было. Старое бередило душу. Необходимо было подготовиться к «панихиде» по Эрра. По этому поводу у его величества было несколько интересных идей, и все сатирические. Одноглазый кучер с конюшим по прибытии королевского экипажа принялись распрягать механических скакунов, Эффутуо же направился в свои покои, ловко миновав возможные препятствия в виде кучек придворных, играющих в прятки в тумане.
Окликали друг друга, ловили руками, хватая за разные части тел, иногда проваливались за грань этого мира в великое ничто. Беззвучно пропадали, ведь туман, как известно, субстанция коварная.
Одна из галерей замка Короля Порока была создана из хрустального стекла, и в ней звенел даже воздух. Глядя, как за прозрачными стенами клубится белый пар, исходящий от земли, демон почувствовал себя словно существо, заключенное в гигантский сосуд, за стенками которого плещется мировой молочный океан. Тот самый, который пахтали мифические боги.
Во внутренних покоях его встретили с чашей для мытья рук, вода в которой была ароматизирована розовым маслом.
- Объявите траур, - бросил его величество после того, как отер руки полотенцем, едва ли не швырнув его в лицо одному из слуг. Порывавшийся что-либо сказать камергер открывал рот и захлопывал его, боясь перебить Эффутуо.
Секретарь – маленький, лысый человечек с блокнотиком каллиграфическим почерком записывал королевские распоряжения. Сопел натужно, поджимал губы, пальцы белели от старательности. Больной пороком чревоугодия, он всячески старался справиться с мучившей его отрыжкой.
Перед тем как отправиться в театр Эффутуо оставил распоряжение – во что бы то ни стало купить несколько сотен ворон. Когда идея похоронного балагана окончательно созрела в его голове, он порадовался своей собственной предусмотрительности.
Взгляд упал на пустую коробку из под помадки, оставленную на столике у кровати, где они недавно проводили время с Фредериком.
- Пусть поют свою скорбную песнь, - не обошлось, конечно же, без поэтической тирады из монаршьих уст.
- Мы уже запустили немного, посмотреть. Прикажете добавить еще? – спросил человечек, облизав верхнюю губу.
Эффутуо кивнул, дернул рукой, отгоняя слугу, который никак не мог справиться со шнуровкой манжета; и с заметной долей раздражения, а потому кратко, ответил:
- Да, - Король помедлил, раздумывая над тем, что еще предстоит сделать. Удостоверился в том, что ничего не упустил. Кивнул, улыбнувшись своим мыслям.
- Вы свободны, мои дорогие. Пока что все.
- Ваше величество…  - наконец молвил камергер, почувствовав, что вдохновение Короля Порока, задумавшего каверзу, постепенно иссякло, и теперь он может вставить пару слов. Больше и не надо.
Эффутуо впился взглядом в вытянутое бледное лицо, которое обрамляли пышные бакенбарды. Слуги не двинулись с места.
- Ну?
- Вас очень желали видеть, - развел руками камергер и опустил взгляд в пол.
- Опять? – спросил Эффутуо. – Кто?
- Слепой. Кажется, маг, -  и по лицу камергера было видно, что говорить ему о нежданном госте неприятно. В Лабиринте было несколько существ, которые с первого взгляда на них могли заставить человека вздрогнуть, и одним из них был лич Андраш.
Демон сжал плечо одного из слуг, того, который не мог справиться с манжетом королевской рубашки.
- Проводи его сюда, мой дорогой.

0

9

»  Замок Короля Страха: Личные апартаменты

Тварь была очень древней. Не один век она существовала среди живых, питалась их страхами и надеждами, а через это – и жизнями. Она помнила многих, очень многих. Кто-то был сильнее, кто-то слабее, но, в конечном итоге, страху оказывался подвластен каждый. И даже лич, которого она сейчас вела во тьме. Твари было несложно обнаружить то, чего он боялся. И сейчас, пока они шли в тенях, Тварь прислушивалась к нему. Не к телу, потому что неумершего в нем уже не было, но к сознанию, к памяти. Много интересного хранила эта память, и Тварь с увлечением рылась в ней, как, бывает, нищие роются в куче хлама. Какие-то воспоминания она откидывала сразу, другие же примеряла на себя, запоминая все некогда пережитое слепым магом. Тварь была жадной и воровала не только чужие жизни, но и чужой опыт, чужую память. Это было интересно само по себе, однако со временем Тварь научилась выискивать в чужих воспоминаниях кое-что еще, помимо страхов. И пока они медленно продвигались от жизни к смерти, она, как и ожидалось, нашла…
…Здесь было много живых, и Твари хотелось забрать каждого, но она пришла сюда не за ними, и старалась об этом помнить. Эти создания, которых никто, кроме Твари, не назвал бы живыми, в конечном итоге должны были стать приятным дополнением к другому, гораздо более интересному существу, которое и послужило причиной ее появления здесь.
- Государь ждет вас. Идемте.
Тварь, принявшая облик Андраша, обернулась на голос. Улыбнулась – искусственно, мертво, так, словно усердно растягивала губы резиновой куклы. Ее пригласили, а большего сейчас было и не нужно. Тварь кивнула и протянула руку пришедшему за ней слуге.
- Веди.
Тот вздрогнул и скривился, но выбора у него не было, и он принял протянутую руку. Тварь пошла за провожатым медленно, приноравливаясь и к его шагу, и к необходимости самой передвигаться на двух ногах. Это было неудобно для нее, привыкшей к бестелесному существованию, и удавалось ей плохо. Шаг получался механическим, излишне резким, дерганным. К тому же Тварь забыла про улыбку, и губы ее все еще были приподняты над зубами в том, что и оскалом-то назвать было нельзя. В человеческом теле Тварь могла бы показаться жалкой, любое тело было слишком тесно ей и это сразу же бросалось в глаза, но тем, кто видел ее сейчас, мысли о несуразности облика в голову не приходили. От существа, натянувшего на себя облик Андраша, как тесное платье, исходило четкое ощущение и не страха даже, а немого ужаса, который, словно навязчивый запах, лип к коже, проникал сквозь нее и затаивался чуть ли не в костном мозге. Придворные Короля Порока, встретившиеся им, жались к стенам, стараясь держаться подальше от Твари. А она выискивала и нащупывала те ниточки в их сознании, за которые могла бы с легкостью увести их куда угодно. В любой кошмар.
Они уже почти пришли, когда слуга, державший Тварь за руку, не смог больше терпеть и слабо заскулил от скрутившего его страха. И Тварь потеряла над собой контроль. Слишком много легкой добычи, слишком большое искушение.
Тени, подрагивавшие на стенах, удлинились и вытянулись. Казалось, что они вдруг приобрели глубину и плотность, ожили и потянулись к придворным, которые замерли поближе к стенам, стараясь держаться подальше от странного гостя их государя. Тени всасывали в себя визжащих созданий, сжимали их в себе, и чужие тела ломались с отчетливым мокрым хрустом. Некоторые пытались бежать, но поскальзывались на крови или спотыкались об оторванные тенями части тел. Падали, ползли, воя от ужаса, но спастись им все же не удавалось. Слуга, который уже давно никуда не вел Тварь, кричал и дергался, пытаясь вырвать руку из ее крепкой хватки. Он так сильно хотел убежать, что еще немного и, как зверь, попавший в капкан, наверное, сам отгрыз бы себе кисть, лишь бы обрести свободу. Но Тварь вспомнила о нем раньше. С неожиданной силой она отшвырнула его от себя, и несчастный влетел в ближайшую дверь, выбил ее собой, растянувшись на полу у ног своего короля, тихо подвывая от ужаса и боли. А Тварь, украденный облик которой заметно «поплыл», вошла следом.
На миг в комнате воцарилась тишина, на фоне которой неестественно громким показался стук упавшего на пол блокнота. Маленький секретарь, увидев гостя, не справился с дрожью в руках и не смог его удержать. Он смотрел на Тварь пока что молча, как и все остальные слуги Короля Порока, но глаза его становились все больше и больше, лоб и лысина покрылись блестящей пленкой испарины. Губы маленького человечка посерели и, казалось, слушались его не лучше рук, когда он пытался выдавить из себя слова:
- Это… это…
Глухой звук упавшего на пол тела заглушил то, что он пытался сказать. Камергер Его Величества, оказавшийся ближе всех к Твари, не выдержал давления ужаса, исходящего от нее, и потерял сознание. Не удостоив его и толикой внимания, Тварь шагнула вперед. Теперь это существо выглядело таким, каким было создано – бестелесное призрачное нечто, при взгляде на которое каждый видел лишь свои собственные, самые глубинные страхи. И пленник ее, тот, кого она все это время вела за собой незримым, тоже стал виден. Андраш стоял за ней неподвижно и очень ровно. Руки его были прижаты к груди, сшитые с нею раскаленной цепью, которая, извиваясь, словно живая, во многих местах пронизывала его тело насквозь. Одежда лича вварилась в кожу там, где цепь касалась его, а ошейник был сжат настолько туго, что дыхание выходило с хрипящим присвистом сквозь невольно приоткрытые губы. Лицо неумершего побледнело больше обычного и как-то заострилось, кожа натянулась, и обугленные дыры выжженных глаз казались теперь еще заметнее. Он был без сознания и тело его держалось вертикально только за счет силы Твари, которая, на миг замерев в дверном проеме, темным облаком качнулась вперед, и стоящих на ее пути слуг разметало по стенам.
- Ты сам пригласил меня, Асмодей, - Тварь не могла улыбаться, но в голосе ее, бесполом шелесте, отчетливо слышалась усмешка, - А теперь я приглашаю тебя. Пойдем со мной.
Это древнее существо казалось неуязвимым, и лишь немногие могли бы вспомнить, что избавиться от него было, в общем-то, довольно просто. От Твари можно было откупиться и те, кто знал об этом и смог преодолеть страх, так и делали. Возможно, стоящий посреди комнаты демон помнил об этом, а возможно и нет. Но в последнем случае, судьба его обещала быть очень незавидной.

+1

10

Как говорится «ничто не предвещало», но когда за дверьми королевских покоев начало хрустеть и характерно хлюпать, Эффутуо понял, что вместе с магом пришли очередные неприятности.
Андраш свалился как снег на голову. Этих двоих сводило периодически на одной узкой дорожке, видимо, для какого-то странного развлечения. Только вот чьего?
Ностальгический дух сдуло ветром. Вместо него пришло извечное раздражение. Это был не Андраш, это были неприятности Андраша.
Только этой похожей на нефтяную кляксу дряни тут и не хватало. Вот уж точно, черти принесли. Но он уже почти смирился с тем, что сей день с самого утра был самым что ни на есть дурацким. То ли у лича, помимо прочих его способностей, была еще одна – влипать в феерические неприятности и приносить их с собой, то ли это было очередным развлечением старушки Фортуны, которая снова свела их вместе. Глядя на переломанных и насмерть (в буквальном смысле) перепуганных слуг,   демон недовольно скривился. Хруст костей, кровавая каша, которой были забрызганы стены переходов дворца, волновали его в меньшей степени, чем то, что он увидел позади твари.
«Ах вот оно что. Опять влип» - и от этой мысли Асмодей не мог не улыбнуться. Улыбка вышла самой что ни на есть сердечно-благодушной, ведь всем известно – нет для души радости слаще, чем несчастье ближнего.
Самое страшное во всем этом было то, что Король Порока в отличие от своих слуг ничего не боялся. Только вот обычного азарта, присущего ему, и толкающего на всевозможные приключения, не ощущалось тоже.
Внимательный взгляд остановился на одной точке пространства. Глаза посветлели, стали змеиными зрачки. Сараф Асмодей наклонил голову набок, несколько мгновений внимательно разглядывая пришельца.
- Доброго здоровьичка, - негромко и устало произнес он, взгляд упал на пол, где корчился и извивался от боли слуга. Неужели нельзя было пройти тихо. Впрочем, такие, как это подобной способностью не обладали.
Почему-то от молочно-белого тумана за окнами потянуло замогильным холодом и сыростью, такими, которые царят на заброшенных погостах. Блестящее великолепие королевского замка медленно но верно являло свою истинную суть. Прожилки в розоватом мраморе полов и стен дворца стали немногим ярче, от впитываемой ими крови.
Мужчина медленно покачал головой:
- Вначале ты мне объяснишь куда и зачем, а уж потом мы посмотрим.
Приведенный на цепи Андраш отчего-то вызвал чувство, схожее с тем, когда демон однажды увидел собак слепого мага.

0

11

- Куда? – переспросила Тварь и колыхнулась, как знойная дымка над дорогой в жаркий день.
Колыхнулась и замерла. На какой-то момент ей показалось, что замок этот жив, а потом – что жив больше, чем его хозяин. Впрочем, даже если и так, Тварь это не волновало.
Вокруг было много страха, он накатывал горячими волнами, и она вбирала его в себя, всасывала до тех пор, пока не накопила достаточно для того, что задумала. А задумка у нее была простая – если не удастся уговорить демона, всегда можно увести силой. В силу свою Тварь верила безоговорочно и даже то, что она, по сути, принадлежала Астарту, другому демону, ничего для нее не меняло. 
Крики, хрипы и стоны отражались от стен, усиливались в бесконечности переходов и затихали, чтобы возродится вновь, но уже из других глоток. Люди и не люди умирали, сходя с ума от ужаса. И сложно было сказать, кому повезло больше: тем, кого разорвали тени, или тем, у кого от напора страха просто не выдержал организм. Немногие выжившие или пока еще живущие расползались в разные стороны, не особенно задумываясь о направлении. Главное – подальше отсюда. Но большинство все-таки подтягивалось к покоям государя, ибо даже сквозь пелену страха и боли они понимали, что Король просто так не дастся и, наверное, что-то предпримет. Знать этого они, конечно, не знали, но очень надеялись. А поэтому криков, визгов и прочей радости у королевской спальни было больше. До этого момента.
На окровавленных, смятых и стертых пережитым ужасом лицах проступила печать странной, так несвойственной им умиротворенности. Из перекошенных ртов больше не доносилось ни звука, только редкие вздохи восхищения сглаживали внезапно воцарившуюся тишину. Слуги Порока сбились у открытой двери – те, кто успел к ней подползти, а те, кто не успел, толкались сзади на жалких культях, оставшихся от рук и ног. И все – молчали. Молчали и не могли отвести глаз от Твари, которая тварью быть вдруг перестала…
Он стоял посреди комнаты и в кричащей роскоши королевской опочивальни выглядел совершенно неуместно. Впрочем, тем, кто сейчас смотрел на него, сама эта роскошь казалась теперь безвкусной и грубой, по сравнению с его простотой, чистотой и ясностью. В самой фигуре его чувствовалась литая сила, подобная пламени или солнечному свету. На прекрасном, юном и одновременно как-то по эльфийски древнем лице – улыбка. В глазах – понимание такое глубокое, какое не доступно ни одному человеку. Понимание, принятие и ни капли осуждения. А за спиной слепяще белым – крылья. Шесть крыльев, как и должно быть у таких, как он.
Тварь накопила много силы, поэтому все скопировала очень точно – так, как видела в чужих мечтах, мыслях и желаниях. Этот облик ей попадался часто, и называли его по-разному – Либбиил, Исрафил, Рафаил. Выглядел он тоже не одинаково, поэтому Твари пришлось взять некий собирательный образ и вдохнуть в него жизнь. И, судя по реакции изувеченных слуг, это у нее получилось.
- Туда, где тебя простят и примут, - Тварь, которая больше не выглядела Тварью, протянула демону руку.
В создание этого облика она вложила очень много сил и настолько сосредоточилась на его поддержании, что забыла обо всем остальном. За ее спиной тени снова становились тенями, скрученных страхом слуг Порока постепенно отпускало, а лич, все это время стоявший рядом с дверью, медленно сполз по стене. Цепи и ошейник больше не горели и не двигались, а с первым же глубоким, ровным вздохом, слетевшим с его губ, они начали очень быстро покрываться ржавчиной.

0

12

Этому нечто суждено было остаться с протянутой рукой. Крики раздражали, придворные орали так, что хотелось самому добить этих несчастных, верещавших от ужаса и боли. Устроенный переполох мог бы показаться даже занимательным, если бы Асмодей не пребывал вторую половину сего дня в столь паскудном настроении.
Какое-то время демон молча глядел на представленное ему зрелище. Взгляд медленно менялся от прохладного безразличия к интересу. Интерес подогревался еще и тем, что нечто приняло облик весьма знакомый и в какой-то мере заманчивый… только…
…только этого по логике вещей быть не могло.
И Асмодей поверил бы, если бы сам не был толковым и талантливым обманщиком.
В воцарившейся тишине, изредка нарушаемой всхлипами, громом иерихонских труб грянул вдруг сумасшедший смех.
Сбившиеся в кучу живые мертвецы вздрогнули, боясь, что вся эта драма развернется на сцене камерного королевского театра с новой силой.
Асмодей смеялся так, будто изрыгал проклятия, звуком этим, похожим то на собачий лай, то на воронье карканье можно было избить в кровь. А когда он стих, мужчина достал из кармана черного камзола белоснежный платок и аккуратно, с большой долей жеманства, промокнул углы глаз. Покрутил запястьем. Достал мундштук, портсигар и зажигалку. Закурил. Вишнево-медовый дым поплыл по комнате, мешаясь с солоноватым запахом крови.
- Хорошая шутка.
В ответ на предпринятое тварью Эффутуо штришок за штришком, мазок за мазком, черточка за черточкой восстановил облик Астарта.
И даже запах Короля Страха. Резкий, без каких-либо примесей благовоний или притираний,   с тонким привкусом гнильцы, которую ни с чем не спутать.
Вместо мундштука во рту теперь ворочалась сигара. На глазу красовалась черная повязка. В щеке зияла дыра, на тунике расползалось смрадное пятно, такое же виднелось на том месте, где должно было быть сердце.
Снова раздался сумасшедший смех. Только звучал он теперь грубее, ниже и так, будто бы смеялся сам Астарт. Тютелька в тютельку, тон в тон.
Закачалась на украшенном лепниной потолке люстра. Очнувшийся было камергер приоткрыл один глаз и решил, что будет благоразумнее его закрыть, пока этот дурдом не кончится чем-нибудь… менее изменчивым.
- Иди вон, - сказал демон твари, исподволь разглядывая за фигурой блистающей шестью белыми крыльями бедолагу Андраша, который как грязь на ботинках, приволок с собой это.

+3

13

…Они встретились на пороге полуразвалившегося дома, в котором когда-то родился Андраш. Сумасшедший мальчик сидел у лежавшей в пожухлой траве двери и пел. И сладковатый запах гниения, плотным облаком окутавший дом, ничуть не мешал ему. Там внутри жужжали мухи. Судя по звуку, очень много мух. И что-то скрипело тихо и мерно. Там пахло мертвой кровью, гнилой плотью, мочой и дерьмом. Там, на крепкой веревке, привязанной к одной из потолочных балок, уже не первый день висело тело сестры Андраша. Опухшее, вздутое на жаре, неузнаваемо изменившееся под действием гнилостных газов, распиравших ее изнутри. Лич хотел бы смотреть, видеть ее, пусть и такую, но глаз больше не было. А был этот мальчишка, который теперь вел его обратно, сквозь всю прожитую жизнь, назад к этому дому, к этому запаху, к этим звукам, к мертвой женщине, подвешенной под потолком. Тот, кто в начале пути сказал: «Я – причина», теперь показал ему правду. Тот, чей облик натянуло нечто, уродливо смешав его со всем, что только смогло найти в памяти лича, теперь снова стал просто воспоминанием. Как и все остальное…
…Первый свободный вдох лег на язык отчетливым привкусом крови. В уши рванулся чужой смех – раскатистый, громкий, безумный. Смех, больше похожий на рев. И губы Андраша дрогнули, приподнялись самыми уголками в намеке на улыбку, на которую сейчас не было сил. Тонкости ускользали от размытого болью сознания, и ему показалось, что он узнал его даже раньше, чем почувствовал запах. Астарт…
На смену места дислокации лич просто не обратил внимания. Оглушенное болью сознание грозило в очередной раз отключиться, и слишком многое надо было успеть до того, как это произойдет, чтобы отвлекаться на такие мелочи. К тому же Король Страха был по-прежнему рядом и его тварь тоже. А большего сейчас было и не нужно. Ну что, Государь, продолжим веселье? 
Дробящееся эхо чужого хохота перекрыло тонкий свист внезапно уплотнившегося воздуха. Они пронеслись по коридорам дворца, поднялись из подземелий, спустились из тех комнат, к которым ранее были привязаны, и теперь все были здесь. Неприкаянные, голодные духи, бесплотные убийцы, благодарно принимавшие от лича силу.
Первой неладное почувствовала Тварь. Она все еще стояла неподвижно, все еще «держала» принятый облик, сомневаясь в реальности вдруг возникшего здесь Хозяина. В отличие от Андраша, Тварь ориентировалась не столько на внешние проявления, сколько на ощущение внутренней силы, а у этого существа, по всем признакам – Астарта, как раз силы Астарта и не было. Поэтому Тварь колебалась, решая, что предпринять. И упустила момент. 
Когда голодные духи потянулись к ее сознанию, единственному, за что ее, бестелесную, можно было зацепить, она мгновенно потеряла облик и завизжала. Визг этот, невыносимо громкий, взорвался в комнате, как бомба, ударил по стенам, зазвенел в оконных стеклах, которые тут же покрылись трещинами. А неприкаянные ниточка за ниточкой растаскивали суть Твари, разматывали, как клубок, чтобы сплести из чужого сознания подобия собственных жизней. Воздух вокруг Твари теперь был похож на туман, он дрожал и стягивался вокруг нее все плотнее, словно замыкая существо в призрачную клетку. Тварь понравилась бесплотным убийцам, и они развлекались вовсю, пока она размытым черным пятном пыталась просочиться сквозь пол.
И тот, кого Андраш не без оснований принял за Астарта, так же не избежал внимания неприкаянных. Но оно было поверхностным, потому что большая часть сил лича ушла на Тварь. Голодным духам очень хотелось растащить демона по частям, но пока они вынуждены были ограничиваться малым - вокруг Порока в бешеном вихре крутились только обрывки его одежды, да на теле его в самых неожиданных местах расцветали синяки и царапины.
Тем временем слуги демона резво расползались подальше от спальни. Камергер бросил прикидываться мертвым и кинулся к дверям, в которых и застрял вместе с секретарем. От пережитых волнений лысого малыша совсем замучила отрыжка, но он этого уже не замечал. Ни один из них не желал уступать, оба с диким рвением одновременно пытались протиснуться в дверной проем. Они страшно ругались, но в общем грохоте и визге этого было уже не слышно.
А неумерший по-прежнему сидел, привалившись спиной к стене. Цепи истлели на нем окончательно, ошейник пеплом осыпался на плечи и грудь. Глубокие ожоги горели болью, усталость и слабость измученного тела брали свое, но он улыбался все той же едва заметной улыбкой. А с потолка на весь этот балаган сверкающим дождем сыпались хрустальные осколки от некогда существовавшей там люстры.

+1

14

То, что сделал Эффутуо, позволило выгадать время. Правда, не совсем удачно, ибо досталось и ему самому. Вслед за приказом убираться, когда освободившийся лич принялся за свои фокусы, послышалась отборная грязная ругань Короля, выражавшая всю степень раздражения. Облик Астарта оказался весьма убедительным для Андраша, который среагировал как хорошо притравленный пес. Демон оказался в ловушке собственной иллюзии.
Зато псевдо-ангел, ведомый простейшим инстинктом самосохранения, поспешил покинуть королевские покои.  Не тут-то было.
Не то, чтобы Асмодей относился к крылатым с глубокой неприязнью, скорее недолюбливал, однако подобное шулерство выглядело в его глазах тем более омерзительным, потому что такого попросту никогда не могло быть. Никак. Противоречило законам и Хаоса и Порядка.
Медленно заворочался гнев, возникший не потому, что тварь приняла ангельский облик, а потому что, воспользовавшись им, обещала невозможное. Выбор делается один раз и навсегда, отказаться уже нельзя, повернуть назад невозможно.
Гнев породил голод. Голод обернулся самым неожиданным образом. Фигура лже Астарта изменила очертания, значительно увеличившись в размерах, став как пепел темной. Полоснули воздух шесть прозрачных серпов. Лицо демона изменилось, приобретая прежние, узнаваемые, но вместе с тем искаженные очертания. Глаза опалесцировали, впали щеки. Он оскалился, демонстрируя впечатляющую, вытянутую звериную пасть. Длинные узловатые пальцы потянулись к черной тени, стремящейся как можно быстрее убраться прочь. Пространство вокруг Асмодея словно бы смерзлось, сырость и холод могильного склепа стали невыносимо отчетливыми. Пока духи кружились вокруг фигуры Короля  Порока, его величество, подобно стервятнику, беззастенчиво пожирал существо, с которым так неудачно «подружился» Андраш. Той же участи удостоилось и какое-то количество кружившихся вокруг Асмодея духов. Их желания князь похоти счел вполне приемлемыми для душевного пищеварения.
Беспорядок был обычным делом для жителей Хаоса, однако здесь он  достиг своего апогея. 
Пространство словно трещало по швам. Разрывалось от грохота и визга.
А потом…
Как когда-то очень-очень давно в зачумленном городе, хрустальные осколки и все остальное бытие замерло яркими брызгами красок на холсте. Обратилось в статику. Обрело идеальную неподвижность.
В девственно чистой тишине, не нарушаемой более ни одним звуком, послышались шаги, скрип толченой хрустальной крошки. Вслед за ними раздался звук пощечины:
- Очнись, Андраш. Давай, сворачивай свой балаган, - в противовес действиям, голос был мягким и сладким как мед и принадлежал он явно не Астарту.
Склонившись, Асмодей заглянул в слепые глаза:
- Возвращайся, голубчик. И поздоровайся со мной, раз уж соизволил заглянуть в гости, - в голосе была слышна ирония, раздвоенное змеиное жало мелькало меж бледных губ.  Среди колотого хрусталя на полу лежала черная бархатная маска. Зверь с кожей цвета пепла, закутанный в линялые обрывки черного савана, холодными крепкими пальцами вцепился в плечо лича.

0

15

Андрашу казалось, что он не в покоях Короля Страха, где должен быть, а будто во сне, где все плывет и не от прикосновения даже, а от одной только мысли, где нет ничего статичного и быть не может. Дикое ощущение. И в другой ситуации оно могло бы быть даже занятным, но не сейчас.
Визги поглощаемых демоном неприкаянных перекрыли для лича крики убегающих людей. И через них, через голодных духов, он чувствовал ту ненасыщаемую пустоту, в которой они исчезали. Пустоту смутно знакомую, словно раньше ему уже приходилось сталкиваться с подобным, но… не так открыто, не так явно.
И снова попытка вытянуть эту ниточку, вспомнить то, что было как будто на поверхности не удалась. Образ ускользал, утекал сквозь пальцы и сквозь мысли. А то, что осталось, было просто памятью ощущений – раскаленный от зноя воздух и жирный вонючий дым, чужая боль, чужие страхи и опустевший город, гниющие заживо тела, отбросы под ногами и… Томас.
Вот на нем, на Томасе, на живом филактерии Андраша, все и заканчивалось. Любые попытки понять, прийти в себя, вернуть ощущениям хоть какую-то четкость обрывались именно здесь. Потому что медленно, очень медленно вновь натягивались те призрачные ниточки, что связывали их, живое и мертвое. Натягивались и крепли, превращаясь в канал, по которому Андрашу сейчас надо было отдать. Отдать боль, отдать раны, отдать слабость и беспомощность. А ему там, где-то очень далеко, надо было это принять и не умереть в принятии.
Крики и стоны, звон битого стекла и треск рушащейся мебели, топот бегущих людей и насыщенный запахом крови воздух – все это растворялось и исчезало в постепенно менявшемся восприятии Андраша, который сейчас уже чувствовал не эту комнату со всем ее невозможным бардаком, а другую – узкую и тесную, темную и душную. Комнату, в которой не было ничего кроме зашторенного окна, голых стен и кровати, на которой бился в судорогах старый, страшно исхудавший человек, а маленькая рыжая девушка пыталась удержать его и все просила о чем-то так жалобно, так настойчиво. Томас. Андраш видел его теперь, чувствовал через него и знал, что еще немного – и ему самому предстоит пережить точно то же самое. Это надо было перетерпеть, чтобы раны затянулись, чтобы руки из бесполезных кусков окровавленного мяса снова стали руками, чтобы тело, наконец, восстановилось.
Андраш не заметил внезапно наступившей тишины, не слышал чужих шагов. Здесь, в этой комнате осталось только его тело, все мышцы которого вдруг напряглись, судорожно сжались пальцы, острые ногти насквозь пронзили ладони. Дыхание с присвистом выходило сквозь стиснутые зубы, на шее и на лбу вздулись вены, тело, как электрическим током, прошивало мелкой дрожью. Выжженные цепью раны постепенно затягивались, но боли лич почти не чувствовал. И все, что было для него реально сейчас – это единство с тем, кто вот уже шестое столетие носил в себе его душу.
Единство, прерванное неожиданно резко и болезненно. И сразу вспыхнул четкостью мир, в котором не было больше Астарта, но был другой, чей голос лич узнал мгновенно и улыбнулся:
- Асмодей.
А еще через мгновение протяжно и мягко, так, словно это было особого рода комплиментом, вполне честным и искренним:
- Сука…
Когти демона глубоко вонзились в одну из выжженных дыр на плече слепого мага. С уголка губ неумершего тоненькой струйкой стекала кровь, превращала улыбку в рану, в кровавый оскал. Андраш чуть склонил голову набок и, с трудом шевеля немеющими губами, неожиданно четко сказал:
- Ты бы лапку-то убрал, а то больно, знаешь ли.

0

16

Вместо запаха серы в железном привкусе крови, быстро и жадно впитываемой мрамором королевского замка, навязчиво ощущались сандал, амбра и мускус. Горький привкус полыни. Дождливый нюанс голодного одиночества. Как беззвучный протяжный вой.
Уцелевшие придворные медленно приходили в себя. Сейчас все они смотрелись жалко, словно старые куклы, оказавшиеся на чердаке во время бури. Мятые, пропитанные кровью и сукровицей одежки, выкрученные ноги и руки, свернутые шеи.
Хлопали глазами, открывали немые рты, хватая мертвыми легкими воздух со взвесью пыли.
Перед взором промелькнула и пропала бескрайняя ледяная пустошь, где в мыслях своих Асмодей был всегда один. Медленно исчезали, будто с листа бумаги, ссадины и синяки. Вместе с ними уходило раздражение, уступая место другому чувству. Он уже почти не злился.
Случайная трапеза раздразнила голод, и полученного было слишком мало, чтобы насытиться.
- Merci, - на ругательство. – Pardon, - на просьбу убрать руку. Жаркое дыхание в ухо. Мазнула по щеке щека, дразня обоюдным отвращением.
Длиннопалая когтистая кисть медленно и почти нежно соскользнула с плеча лича, размазывая кровь.
Андрашу было больно, и Асмодею это нравилось.
Король Порока постепенно принимал свой привычный облик. Лицо приобрело человеческие очертания: уменьшились челюсти, вытянулся приплюснутый по-звериному нос, дрогнули тонкие чуткие ноздри. Все вернулось на круги своя.
Отойдя на пару шагов, демон наклонился, чтобы поднять маску. Отряхнул с бархата пыль. Мельком глянув в уцелевший кусок зеркала, скривился и поспешил скрыть лицо.
А вот истрепанный камзол, пожалуй, придется выбросить. И рубашка пришла в полную негодность. Жалкое зрелище. Душераздирающее.
- Твои выродки испортили мой наряд, - недовольство могло быть куда большим, но его не было.
Сочился в королевские покои туман, а вместе с ним медленно, уползающей змеей, зашевелилось время, и вскоре, застрявшие в двери, камергер и секретарь очнулись. С новой силой завертелось бытие, как круг кукольной сцены. Прозвучало требовательное королевское:
- Пошли вон, мерзавцы.
Надсадно скрипнув, финальным аккордом мракобесия рухнула за спиной Короля люстра. Осколки брызнули в стороны по низу, погнулись витые стебли подсвечников.
Когда покосившуюся от ударов дверь в королевскую спальню удалось закрыть снаружи, демон оглядел царящий в спальне кавардак и тихонько присвистнул:
- Ты принес большее разорение, чем  я во время ебли, Андраш. Уважения достойно, - новая волна смеха, теперь уже тихого и мягкого, прокатилась из угла в угол по диагонали, рассыпалась эхом меж стен. После уже серьезно Асмодей сказал:
- Выглядишь неважно.

+1

17

Боль уходила медленно, нехотя разжимала когти, стекала с тела, как вода – по капле. И глубокие ожоги, сквозные дыры на руках, груди и плечах слепого мага почти затянулись, не осталось ничего, кроме шрамов – гладких, ярко-красных пятен на мраморно белой коже. Память, но очень короткая. Еще пара часов и не будет их, этих следов. На Томасе они останутся, а на Андраше – нет. Каждому свое: одному жизнь и боль, а второму – смерть и пустота.
Прикосновения демона не были неприятны неумершему, хуже – они были ожидаемы. Что-то подобное уже было когда-то очень давно, а теперь вот повторялось. И улыбка Андраша меняла оттенок, становилось усмешкой, но без презрения или, тем более, отвращения. Усмешкой, неожиданно горькой. Асмодей… Все те же игры, все те же маски. Ты не меняешься с годами, ты – все тот же капризный, избалованный ребенок, некогда так удививший меня в мертвом городе. А сейчас… Делаешь тоже, пахнешь также и внутри по-прежнему мертв. Как и я, впрочем. Пустота, Асмодей. Мертво не то, что не дышит, но то, что не меняется. Кто знает об этом лучше нас, а? Мысли не ранили, уже нет, они были привычны и не могли породить ничего, кроме легкого оттенка горечи и… пожалуй, скуки.
Оживало время, оживали мертвые слуги демона, шевелились, шуршали, шептались вокруг. Хрустели битым стеклом под ногами, трещали раскрошенной мебелью, суетились, в ожидании хозяйских распоряжений. Они немного забавляли лича именно этой пародией на жизнь, - игрой, но какой старательной. Верили сами? Все может быть.
Кости на руках срослись, восстановились мышцы и кожа, и Андраш, опираясь о стену, смог встать. Медленно и осторожно, потому что слабость все еще оставалась и была довольно ощутима. Его заметно покачивало и чтобы стоять ровно приходилось опираться ладонью о стену. Кровь все еще шла горлом, багряными струйками расчерчивала подбородок, срывалась тяжелыми каплями на усыпанный хрусталем пол. Лич свободной рукой собрал ее и слизнул с кончиков пальцев, не особенно задумываясь о том, что делает. А когда с потолка грохнула люстра, брызнув вокруг сверкающими осколками, он только скривился от слишком резкого звука. А потом обернулся на чужой смех и улыбнулся, едва заметно и устало.
- За тряпки твои прости, так получилось. На счет моих выродков… Скажем спасибо, что они не испортили тебя, как ту погань, что ты сожрал. Хотя, - тут усмешка стала чуть более явной и заметно отразилась в голосе, - «испорченным» ты бы нравился мне больше, не скрою.
На замечание о том, как он выглядит, лич только дернул плечом и тут же покачнулся. Ругнулся сквозь зубы, но по-прежнему остался стоять.
- Скоро будет лучше.
Скоро, но не прямо сейчас. Стоять становилось все труднее, и Андраш привалился спиной к стене. Ему хотелось лечь, хотелось тишины и покоя, а потом – крови. И вообще-то можно было уйти и организовать дома все то, чего хотелось, если бы…
…Если бы не одно дело. Эта встреча была случайностью, но случайность эта оказалась очень к месту. Было кое-что, что надо было закончить давным давно. То, что тянулось за Андрашем уже не первое столетие, не осознанное, являлось во снах, принимая дикие образы - то, что из его сознания вытащила на поверхность тварь Астарта. Это нужно было завершить. Если получится – сейчас.
- Ладно, Асмодей, - голос Андраша был теперь уже просто усталый шепот на выдохе, - порезвились и будет. Есть у меня к тебе… просьба, наверное. Но это долгий разговор. И с учетом моего состояния, было бы очень неплохо, если бы ты организовал другое место кроме пола, куда можно было бы присесть.

+1

18

В мундштуке, отброшенном перед чудесным преображением из Астарта в самое себя, дотлела сигарета.
- Можешь не вдаваться в подробности, я знаю, чего бы ты хотел, если бы мог, - этот обмен любезностями ничем не отличался от предыдущего раза. И правда, к чему расшаркивания, если встреча началась столь интимно… В отличие от лича его величеству теперь не приходилось скучать. Утро началось очень и очень весело, и единственными радостями в этот день, пожалуй, были свидания с Этайн и Фредериком, но и от тех впечатлений не осталось хоть какого-нибудь  значимого следа. Память о запахе женщины. Пустая коробка из под помадки. Вот и все. Потом было раздражение. А после… Суета. Суета. Суета. Новая волна недовольства. Голод. И если Андрашу нужна была кровь, то Эффутуо требовалось  кое-что другое. Какая-нибудь забавная игра. Или игрушка.
Одну он уже заказал придворному магу. Вспомнился глинтвейн.
- Ну, и откуда ты эту хрень притащил, скажи на милость? – он умел говорить мягко и ласково, однако теперь в голосе слышалась доля прохладцы. Так весной вдруг солнце сменяют тучи, ветер становится промозглым и колким.
Кудахтанье за дверьми отчетливо извещало о том, что остальную часть времени территорию, прилежащую к королевским покоям, будут приводить в порядок, если потребуется – вылижут языками, законопатят щели собой.
Король Порока не спешил звать слуг, чтобы те убрали осколки в его спальне и в который раз привели в порядок царивший вокруг раскардаш. Не до того. К тому же, лишних глаз и ушей и так было предостаточно.
Дело, по-видимому, было личным. И у него был весьма любопытный «привкус».
Андраш едва держался на ногах, удивительно, что у него хватало сил на усмешку. И эта диковатая привычка улыбаться, пялиться слепыми бельмами, будто он в состоянии что-то разглядеть, облизывать кровь по-звериному.
Зверем был каждый из них. Только оба относились к разному виду. Каждый ходил своей проторенной дорожкой. Какая из них лучше – гадать не приходилось, да и Асмодей не был мастер гадать, предпочитал знать наверняка, выверять до мельчайших подробностей.
- Я бы предложил тебе девок, но они едва ли сейчас уместны.
Мужчина аккуратно крадучись, словно большой кот, обошел рухнувшую люстру. Взяв за спинку резной стул, чудом уцелевший в свистопляске с тварью, подвинул его Андрашу.
- Садись.
Сам едва присел на порядком выщербленный стол. Столешница была цела, а вот о ножки словно бы точили зубы. Вытряхнул пепел, прочистил мундштук, сменил сигарету и снова закурил.
- Рассказывай.
Из под дивана, выпростав потрепанные, но целые крылья, выполз Аполлинарий. Завозившись, королевский любимец благополучно переждал все безобразие в относительной безопасности и теперь возвестил о своем присутствии надсадным петушиным криком. Ударил клювом в пол.
Удостоив его взглядом искоса, демон вновь обратил взор на Андраша.

0

19

Вывороченная на изнанку, изнасилованная Тварью память раз за разом подсовывала Андрашу одну и ту же картинку, одно и то же лицо, один и тот же взгляд – последний. Через всю толпу, поверх немытых всклокоченных голов, словно сшитые незримой нитью - две пары глаз одинаково зеленых. Иней безразличия – для других, а для них, тех двоих, которые тогда еще жили, глаза друг друга были как открытые раны, взгляды – и не боль даже, не прощание, но память. Губы их растягивала жуткая вымученная улыбка, а взгляды кровоточили невысказанными словами. «Я вернусь» – его, «Я дождусь» - ее.
Больно вспоминать. Смешно до тошноты, до удушья. Но – надо. И надо было рассказать. Не все, конечно же, но какую-то часть. А изнутри поднималось холодное «нет», как последняя защита. Оно было тихим, как дыхание, почти неуловимым, но ложилось на губы лича нерушимой печатью, превращало язык в камень. Нет. Не «не могу», не «не хочу», а именно – нет.
И дело было даже не в Асмодее - на его месте мог оказаться кто угодно и это не имело бы никакого значения. Дело было в Андраше, в его жизни, в том, что от нее осталось. А осталось вот это «нет», твердое, как сталь, и призрачное, как тот туман за окнами, которого лич не видел и не ощущал. Это «нет» было как тюрьма. И что-то в самом Андраше, быть может то, что породило это «нет», никак не желало, чтобы у тюрьмы была дверь, а то, что заперто, обрело возможность и не побега даже, но признания в собственном существовании.
- А?
Поглощенный собой, Андраш по началу не понял вопроса демона. Он казался таким незначительным, этот вопрос, но все же заставил отвлечься от воспоминаний.
- А, это, - тень усмешки скользнула по его губам, - От Астарта. Был, можно сказать, в гостях. Хорошо пообщались. Памятно.
Стена, на которую опирался слепой маг, была слишком слабой преградой. Он слышал каждое движение копошившихся за ней придворных, каждое их слово, каждый вздох. И по мере того, как уходила слабость, усиливалась жажда убийства. Она поднималась из глубин разума лича, растекалась по крови холодным огнем, сладкой болью отдавалась в зубах. От нее сводило челюсти, рот мгновенно наполнялся слюной, покалывало кончики пальцев. Убивать сейчас Андрашу хотелось, как никогда. Долго убивать. Со вкусом. Медленно. Так, чтобы убийство это было искусством, и так, чтобы одновременно с тем оно было зверством.
На фразу Асмодея о девках слепой маг попросту не обратил внимания. Он вдохнул поглубже и медленно выдохнул, а потом сжал кулаки так сильно, что из под многочисленных колец заструилась кровь. Боль прошила кисти десятками крошечных молний, и это помогло частично взять себя в руки. Андраш разжал пальцы, все так же медленно, потом протянул руку, нащупал спинку предложенного стула и сел.
Молчаливое, но твердое внутреннее «нет» мешало говорить, сковывало немотой, но знать сейчас было важнее. Неумерший начал рассказывать, и собственный голос, резкий, сухой, холодный, казался ему чужим: 
- Как ты знаешь, я родился человеком, рос в семье людей, в мире людей. И у меня была сестра. Она повесилась через год после моей смерти. Может быть – сама, может быть, ей помогли, узнать я тогда так и не смог. Потом это стало неважно. Важным оказалось другое. А именно – возможность того, что она не умерла. То есть физически умерла, тело ее мертво, а сама она…
…Упырь. Существо и не без души даже – хуже. С гнилой душой, сгнившей душой. Мерзость и падаль из последних, из тех, что нигде, даже в серых пределах не находят себе места. Потому что нет места таким существам – гнилье из гнилья. Мразь. Андраш на дух не переносил упырей. Если встречались – давил походя, как люди комаров или тараканов давят. А через сны звучал, как зов, ее голос. Пустой. Мертвый. Невыносимо голодный. Голос Ампэро. Голос упыря.
Пауза была короче, чем вздох, и завершилась быстрее, чем одна мысль сменяет другую, но неумершему она показалась невыносимо долгой, потому что слова теперь как никогда были тяжелы, срывались так, словно он рвал их из ошметков собственной души.
- …В общем, мне надо знать, что с ней произошло, Асмодей. Среди моих, как ты выразился, «выродков» ее нет. По крайней мере, я ее там не чувствую. Искал. Хорошо искал. Но - безуспешно. Сможешь помочь?

0

20

За дверьми королевских покоев постепенно стало чисто, белее белого, будто одним махом негатив обратился в позитив. Мрамор впитал в себя все до послденей капли, и теперь было слышно, как тихо пульсирует жизнь в этом чудовищном организме, где сердцем был сам Асмодей.
То, что Андраш виделся с Королем Страха, и тварь принадлежит последнему, можно было догадаться по «запаху». Приняв образ Астарта и тем самым вызвав у Андраша вполне правомочную реакцию, демон только подтвердил свои догадки. Теперь Андраш сказал сам. Любопытство Короля Порока простиралось далеко за пределы простых ответов, однако, уточнять, как это прицепилось к личу, он не стал. Теперь было кое-что гораздо интереснее, как предложение морского путешествия.
Асмодей не любил путешествия. И море не любил. В основном из-за качки. Исключение составляло некое комфортабельное судно, давным давно принадлежавшее компании White Star Line и называвшееся просто и со вкусом – Titanic.
Лич как будто бы медлил, а когда заговорил, - рассказ выглядел невнятным. Впрочем, Асмодей мало слушал слова, он, как паук лапками, мысленно нащупывал нити ощущений, пробовал их на вкус, пытался различить оттенки эмоций. Улыбался.
Все оттенки черного. Крики от шипящего хрипа до пронзительного визга. Ощущение, будто бы он ковыряется в пыльной рухляди. Кладоискательство в могиле, где вероятно нет ничего, кроме истонченных от времени костей.
Отвори камень, впусти свет, и в прах рассыпется.
Губы целовали край мундштука, с беззвучным «о» на выдохе демон выпускал кольца ароматного дыма, пока Андраш пальцами раздирал в мясо ладони. Сумасшествие страстно.
Когда лич наконец высказал просьбу, Асмодей легонько оттолкнулся от стола. Отошел. Захрустели тихо и жалобно под подошвами сапог острые куски хрусталя. Равнодушный взгляд вновь упал на осколок зеркала.
- Это очень плохо, что ты слеп, - произнес он задумчиво, и ни в голосе его, ни в движениях, ни во всем облике более не было привычной легкости. Только острые, резкие грани, лезвийные кромки ножей, осенняя томительная, изводящаяя вечностью усталость.
- Что ты готов отдать, Андраш? Что ты можешь мне предложить?

0


Вы здесь » Лабиринт иллюзий » Круг I: Тщеславие » Замок Короля Порока: Спальня


Рейтинг форумов | Создать форум бесплатно © 2007–2017 «QuadroSystems» LLC