Лабиринт иллюзий

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Лабиринт иллюзий » Заживо погребенные » Таверна "Старый Аллигатор" (перенесено)


Таверна "Старый Аллигатор" (перенесено)

Сообщений 1 страница 18 из 18

1

ООС: предположим, что события происходят несколько позже, нежели у Чёртовой бабушки.

Целый, живой, здоровый, но очень скисший Астьюс брел по опушке леса, ковыряя тяжёлыми копытами теплую землю – ни дать ни взять пахотный старый мерин.
Когда он впервые оказался здесь, в Лабиринте, оптимизм не покидал нашего героя; все казалось, что вот она, жизнь, и вот оно, счастье. Тысячи новых впечатлений, целый вихрь, фейерверк!
Теперь ему было страшно. Его уже раз семь чуть не употребили в качестве десерта (еще бы; такой незнакомый, молодой, вкусный, без приятелей - просто подарок алучущим!), а все попадавшиеся существа, как нарочно, были нелюди не только в прямом, но и в исконном смысле. Крайняя примитивность их ума повергала Астьюса в шок, а порой - в уныние (особенно часто в последнее время появлялись размышления о том, что, возможно, они на самом деле гораздо лучше и умнее его, просто он этого не может понять). Шёл он, потряхивал отросшими до плеч мазутными прядями, настороженно шипел, косил гигантский ночной глаз – так и до животного опуститься недолго. Обычный его плавный, скользский шаг сменился дергаными нервными движениями; впрочем, это было продиктовано не пластикой, но усталостью и разочарованием. Туманные тени плясали по телу. Сосны грели ароматом сухой смолы. Небо - розоватое, вечернее; как в тот день, когда он вообще попал в Лабиринт. Попал… Над розовыми перистыми облаками, легкими и светлыми - космическая синяя глубина.
Узрев впереди постройку (не то сарай, не то..), чёрт почему-то обрадовался ей, как родной матери. Улыбнулся тихо, прибавил шагу, весь сияя, и с облегчением вломился в душное помещение, обрывая с двери наскоро вдавленную ручку. Конечно, это было то самое место, где в прошлый раз ему удалось пробить себе на «ночевать и харчевать». Так паршиво, дёшево Стю себя ещё не ощущал. Ну да ладно… Что тут у нас?
В проницательности не откажешь?
Здесь было, как и тогда, как и всегда, пожалуй: безрадостные морды соседствовали с мордами в пьяном угаре, а те в свою очередь с философами-странниками,  задевая их и им тыкая – в прямом как угол смысле; один «угарный» дотыкался, и философ, неприглядный и, не тая греха, засранный дед проломил ему грудь чем-то нелёгким, разорвал и зоб и вилочковую желёзку. Да, та угарная морда была почти птичьей. А тело и вовсе как у петуха.
Но Астьюсу всё равно было смутно жаль замершего, он поморщился – это было совсем не весело. Ещё невеселее, чем на улице.
Чёрта даже взмутило от отвращения, как заскрипело-застонало нечто обращающее на себя внимание.
Волос вздыбился, глаза помутнели, и вообще с каждой строчкой нот аккордеона становилось всё хуже и печальнее. Взъерошенный, он смотрел на игрока снизу вверх, забыв про собственный призыв уходить, и отбивался от едких колотящих звуков.
Хмуро вперился в одну точку, словно оттуда тянуло вкусным запахом. Пьяно качнулся и с грехом пополам побрел к импровизированной сцене, задевая изгвазданным хвостом точёные столики.

На табурете с высокими ножками, держущимся, кажется, на двух их уцелевших трёх и ещё на честном слове, сидел мальчик. Маленький, как сухонький скелет, с несоразмерной грудной клеткой и тончайшими веерами пальцев. Последние же упорно жали клавиши, выдавливая из Астьюса по мысли в секунду.

Талант определённо был. Что он вообще здесь делает? Не талант, конечно, а мальчонка?
Нужно убираться отсюда. Не хватало еще, чтобы я со своими же галлюцинациями знакомился... Тем более... я уже давно ни с кем не общался...
А почему бы и не попробовать? Why not? Может, что и получится...Презумпцию своей вины, я, конечно, не опроверг, но...

Отредактировано Астьюс (2010-07-03 22:54:03)

0

2

Стул под Эвелином чуть раскачивался в такт движениям и, вероятно, угрожающе поскрипывал, чего, впрочем, не было слышно за окружающим шумом-гамом. Аккордеон, казалось, пытался перекричать пьяные вопли засаленных и помятых посетителей кабака, что ему удавалось с весьма небольшим успехом. Играл Эвелин нарочито веселые песенки, которые, как правило, больше нравятся посетителям столь сомнительных заведений. Кружилась голова, и в дымном мареве дешевого табака мальчонка мало что различал, за исключением собственных изрезанных пальцев, бегающих по клавишам. Одолевала сонливость. Играл он здесь с самого утра, нанятый хозяином для увеселения гостей. Никто из них, однако же, не обращал на мавку ни малейшего внимания, воспринимая музыкальный фон как должный и не слишком раздражающий фактор. Эвелин был этому очень рад. Ввязываться в приключения не хотелось, равно как и получать тычки и не слишком приятные предложения от постояльцев.
Убеждаясь мало-помалу, что никому до него нет ни малейшего дела, Эвелин переходил к все более печальным песенкам из своего репертуара. Сливаясь с пением аккордеона, он выбрасывал его наружу под разномастный шум таверны, все с большей яростью ощущая, насколько все это восхитительно никому не нужно. И хоть к такому пренебрежению было не привыкать, мальчишка ощущал безумную пьяную горечь, точно царапал стену ногтями в поисках выхода - и не находил его. Крики непрекращающейся волной били в голову, оглушая, и только пальцы, как заведенные, продолжали выстукивать тоскливые мелодии по клавишам.
Внезапно что-то изменилось. В спертом затхлом воздухе повис запах земли и шерсти животных. Совсем близко послышалось чье-то тяжелое дыхание. Голова, долгое время наклоненная вниз, к аккордеону, поднялась с трудом, соломенные волосы откинулись со лба. Эвелин вперил помутившийся осоловелый взгляд в незнакомца. Перед ним стояло существо с человеческим торсом и мохнатыми козлиными ногами. На кучерявой голове рога, взгляд пьяный, мутный. Что ж, кажется, неприятностей на сегодня не избежать. Существо явно было не прочь затеять свару, мрачная гримаса ничего доброго не предвещала.
Эвелин машинально продолжал наигрывать нервно подрагивающими пальцами, фальшивля и сбиваясь. Лицо выражало усталость. Страха как такового не было, лишь чувство бесконечного омерзения перед очередной тупой громадиной, которой чем-то не угодила жизнь и теперь собирающейся излить всю накопившуюся злобу на Эвелине. Было жаль аккордеона - он, старый и разваливающийся, наверняка не выдержит очередной передряги. Снова клонило в сон. Тело налилось свинцом, сознание затопило мутное безразличие.
-Здравствуйте, сэр. Что вам угодно? - Эвелин смотрел несколько в сторону, мимо рогатого существа, обращаясь, казалось, в пустоту. Пальцы замерли на клавишах. Табурет опасно балансировал.

0

3

Виновато опустил голову, кося на мальчика задумчивый темный глаз. Даа, подумал Астьюс, как-то я переувлекся с мрачностью. Надо быть менее эгоистичным, «так жить нельзя»! Совестно.
- Хотите - не хотите, а жить извольте, и подальше от меня. - сказала на прощанье ошалевшая от скуки совесть Стюи, на прощание вильнув хвостом. А была ли она? Если даже была, то была она безответственной и как заправский медведь была в постоянно спячке. Летом просыпалась, смотрела по сторонам, потом кричала "елки, что за мир, что за народ!?" и снова засыпала с легкой тафтологичной совестью. Или спала она одна, чертяка в её дела не лез, так как боялся разбудить. А её, маленькую, будить не стоит.
Нежданно звонко рассмеялся, неопределенно постучав закругленным копытом по деревянному полу. Он отозвался глухим гулом, посыпались просохшие насквозь щепки. Пахло дешёвой выпивкой и не менее дешёвыми духами. Что-то вроде «Счастливая сирень».
А паренёк глянул _не_на_него так пусто, что Стюи почувствовал себя вмиг мусором на питерской свалке. И сразу расхотелось что-либо говорить, наскакивать и пытаться поменять.
Что вам Астьюс, - перевозбужденная кошка или система ПРО в Европе?!
Но не вмешаться не получиться, - такой страшной жалостью его сводило, как судорогой умирающего.

- Здравствуй. Пожалуй, я даже повременю тебя зверски убивать, если ты скажешь, кто ты такой и что делаешь в этих совершенно не музыкальных землях, - зашептал Астьюс, облокотившись на помост - менять позу было чертовски неохота.
- Если им спеть ещё, они уйдут, - уверенно сообщил он, - странный у вас мир, правда.
Певец из меня, как из каши облака.. А вы можете пока поиграть - если не откажетесь, разумеется. Правда, вы не против?..

Где ты, где ты, где ты, белая карета?..
В стенах туалета человек кричит
Но не слышат стены,
Трубы словно вены
И бачок сливной, как сердце, бешено стучит...

Это было похоже на мальчишеский баритон, но больше на скрип половиц и алеутский язык. И ему в кои-то веки было все равно, что песня, которую он вспомнил теперь, написана через сто пятьдесят с лишком лет после его рождения.
Зорко поглядывал наш чёрт на мальчика, а вторым глазом на публику, выпевая все эти «Е», «И», «А». С обращёнными в разные стороны глазами для него – обычное дело.
Какое-то чувство, что-то вроде надежды.

Астьюс автоматически покачивался с ноги на ногу, чтобы удержаться в вертикальном положении, и думал о том, что ему не повредила бы психологическая помощь.
В обществе этого он чувствовал себя как-то неловко - словно мальчишке прощался любой шаг, а ему ни один.
Ну, этот-то шаг мне простится, еще подумал Стюи, невольно улыбаясь, и чуть шагнул в сторону, подбирая полетевшую, светящуюся, как фольга, монету.

0

4

Между тем шепот посетителя нисколько не был агрессивен. Слышалась в нем только усталость и еще едва уловимая, незнакомая интонация. Вопрос неожиданно поставил в тупик, хотя немало Эвелин слышал таких вопросов. Он совершенно не знал, что отвечать этому незнакомому существу - да и то сказать, оно вовсе не выглядело, как завсегдатай этой захолустной деревенской таверны. Было в нем что-то и горькое, вековое, как привкус вина, много столетий пролежавшего в погребах - и мгновенное опьянение, неистовый хохот. Дрожь пробирала при взгляде на него, хоть он и не слишком выделялся своей внешностью среди прочих странных существ, населявших Лабиринт - потустороннее, нездешнее. Эвелин завороженно вглядывался в лицо гостя, забыв о необходимости отвечать. Былое любопытство, после пары месяцев беспробудного сна, вновь дало знать о себе.
- Мое имя Эвелин. Здесь я бренчу в тавернах, зарабатываю несколько монет в день и не испытываю желания выползать из этого болота. В конце концов, я устал. - на сонное лицо мальчонки легла тень грусти. Безудержно хотелось болтать. Говорить о себе этому первому попавшемуся незнакомцу. Всплакнуть. Выпить рюмку дешевого портвейна. Но никак не играть для потехи окружающим. А между тем, именно это покамест и требовалось. По утверждению незнакомца.
-Хаха, уйдут? Да чего ради им уходить, или вы такой дурной певец? - последние слова Эвелина заглушило громовое пение. Скрипучее и невнятное. Но не под стать ли кабаку?
Беспечная тоска существа рядом с ним ударила в голову сладким головокружением. Ситуация все же начинала казаться забавной, и мальчик заиграл, мгновенно уловив мелодию незамысловатой песенки. Как бы там ни было, а выгнать посетителей из кабака чудовищной игрой попробовать стоило, чтобы затем выместись отсюда с хохотом под раздраженные донельзя вопли хозяина. Эвелин почти весело взглядывал на новоявленного певца рядом с собой, забавляясь все больше его голосом и вытянутыми лицами завсегдатаев. Не пир ли во время чумы, господа?

Отредактировано Эвелин (2010-07-04 14:56:35)

0

5

Воздух был кисел и мутен, как несвежий огуречный рассол. Астьюс поднял от пола гранатовые невидящие глаза, и по зрачку пробежала тоска и пара зелёных мух. Мысли нашего приунывшего "анархиста" были заняты совершенной чушью; так спасался он от ужасных размышлений о смерти...
От избытка этой чуши Стюи состроил безумную рожу, свистнул, поболтал языком и извернул шею под немыслимым углом - рогатый месяц, а не чёрт.
Остановить его уже было трудно, а при определённых обстоятельствах и невозможно.

- Жизнь канет, как камень, в небе круги.
Прыг, ласточка, прыг - а всюду враги.
На битву со злом взвейся, сокол, козлом,
А ты, ласточка, пой, а вслед не беги!

Чуть задора, чуть расширенных пушистых глазищ, чуть вкусного прихлопывания-
притопывания; вот, кажется, тысячной доле присутствующих уже не «Ну и чо?».
Собрать последние силы, выложиться до конца, - кажется, это должно окупится.
Запахло азартом и зазвучало монетками. Астьюс лукаво ухмыльнулся – нет, всё-таки у него полно талантов, и ноты от него, вестимо, тоже не шарахаются.
Чёрт собрал весь свой гипотетический талант и опыт в кучу, пришкрябался на помост и принялся танцевать стриптиз чечётку, легко размахивая руками для баланса и шумно, очень шумно и очень весело фыркая недавнему знакомому. Он всё пытался поймать взгляд, уже «достаточно» или же «не»?
И очень здорово, что у парня с аккордеоном и медленно шалеющего беса появились поклонники, которые под заводные звуки принялись делать что-то, что следовало понимать танцем. Важная, как жаба в камыше, пузатенькая дама бросила какую-то ассигнацию, потом посмотрим, решил Астьюс.
В конце концов, ей могло просто некуда выкинуть, так?
По чернявому копыту звякнула монетка, в аккурат в мягкое – наш герой перво-наперво крепко задивился, потом улюлюкнул и ойкнул, тараща честные глаза и прыгая на правой покамест.
- Щедрее, щедрее надобно быть, вот ежели б это кусок золота, так вы б ноги совсем покалечили! – обратился с приторной улыбкой к достопочтенному напротив. Не будем акцентировать внимания ни на нём, ни на себе, а прежде на мальчике и выручке.
Стю удовлетворённо оглядел зрителей и глубочайше кивнул. Так-то лучше. Бухнувшись на колени, так, чтобы ни зги не видно, чёрт выловкачил худой от беспробудного пьянства хозяина, но! кошелёк, стоя же на коленях аккуратно стянул Эвелина – чудное какое имя, катается, как сыр в масле на языке – вместе с его подспорьем, сгрёб в кулак монет и серьёзно поглядел в мальчиковы прозрачные глаза, мол, нам действительно пора.
Как водится, дальше должна последовать улыбка. Вместо неё Астьюс долго моргнул и сунул монеты за пазуху знакомцу. Определённо, последний предпоследнему нравился.

Отредактировано Астьюс (2010-07-04 21:39:27)

0

6

Посетители, однако же, на импровизированный дуэт среагировали недурно. Уж и танцы пошли, и монетки из дырявых и не очень карманов полетели - блеск, да и только. Давно Эвелин не видел такого успеха своих выступлений. Это, конечно же, была полностью заслуга незнакомца - вселил он этакий дух в обыденную ночь в кабаке, так что даже и утонувшие в спиртном сердца деревенских пьянчуг отозвались некоей радостью - праздник, мол, так чего же и не поплясать, и не заплатить чем бог послал виновнику веселья. Эвелин никогда не умел заставить толпу почувствовать это особое настроение, когда уж у простого народа и кошельки раскрываются, и физиономии лоснятся и добреют.
Отплясывающий с ним рядом черт его разберет кто, в перерывах между куплетами что-то бодро и озорно выкрикивающий, был похож на мальчишку, оказавшегося в своей родной стихии этакого бесшабашного веселья. Что до Эвелина, то он не мог до конца слиться с этим водоворотом бессмысленного короткого счастья. Поигрывал на аккордеоне, стоя где-то в стороне, глядя на таверну словно из-за прозрачной стены.
Но это все сегодня, сегодня. Размалеванное безмозглое торжество. А завтра - снова выпивка, драки, грязь. Стоит ли давать им это? Эвелина передернуло от столь беспокойных мыслей. Впрочем, может быть, это было и очень хорошо - одна такая минута для пьянчуги потом будет и всю жизнь вспоминаться, греть душу. Эвелин улыбнулся, ловя себя на сожалениях о беспробудных пьяницах. Мысли моментально перенеслись куда-то далеко и перескакивали с одной незначащей детали на другую уже совершенно беспорядочно и без особой связи. Мальчик задремывал, руки держали инструмент совершенно машинально, по многолетней привычке. Сказывалась усталость - он играл в таверне с самого утра.
И потому он почти обрадовался, когда чьи-то руки стянули его с табурета, поставив на пол. Все тот же черт - как мысленно окрестил его мальчишка - и, кажется, не ошибся. Черт глядел уж слишком внимательно и серьезно, как не подобает глядеть тому, кто только что лихо пел куплеты и приплясывал. А впрочем, может, и подобает - шут разберет. Выручка, однако же, оказалась немалая. Непонятно было, для чего он, Эвелин, так понадобился, что ему уж и помогать стали. Мальчик сквозь пелену усталости, застилающую глаза, настороженно глядел на незнакомого помощника. За много лет, проведенных в лабиринте, он кое-как научился остерегаться и не попадаться на крючок. Но намерения этого, с позволения сказать, полукопытного ему были неясны. Вроде бы притворством не веет, хотя кто знает, как он поведет себя в следующую минуту.
- Кто ты? -запоздало осведомился Эвелин. Нестерпимо хотелось выйти из кабака, вдохнуть свежего воздуха. Духота, царившая в помещении, усиливала сонливость. Голова закружилась с новой силой, перед глазами поплыло. Мальчик покачнулся, комната наклонялась куда-то вбок. Нелепо взмахнув спичечными руками, Эвелин упал на заплеванный пол таверны.

0

7

Ну, не вздумай падать сейчас. Не вздумай.
«Бэмц» - отчётливо, тяжело, будто в мальчике был по крайней мере центнеровый – скажем, проглотил он свинцовую наковальню, - и рядом аккордеон, стремительно сдувший шикарные, хоть и сплошь потрёпанные меха, с мышиным писком.
Музыка оборвалась вопреки общеизвестному show must go on. Можно изощрится и вывести простую логическую цепочку: нет музыки – нет танцев, нет танцев – нет веселья, нет веселья – нет настроения, нет настроения – есть желание кого-то придушить. Например того, кто позволил себе музыку прервать, пусть он сам и был источником этой музыки, а теперь устал и почил по крайней мере на часок-третий.
Астьюс почувствовал лёгкую эйфорию и не менее лёгкую боль в пояснице, когда почувствовал ею и областью присовокупления хвоста двадцать глаз-ледяных-буравчиков.
Почти как старый рентген с опасными лучами.
Чушь какая! Стю обернулся, не торопясь высказать чушь вслух – оно-то ясно как белый день, что ни чёрт, ни Эвелин не обязаны… Однако что-то у них и публики на вербальном уровне клеилось не так удачно, нежели на песенном. Иными словами, совсем не клеилось.
Чёткие губы чёрта сами собой как-то, на рефлекторном уровне сложились в рассеянное, несколько пасмурное выражение а-ля «Быть мне битым у садочку».
Он ну ооочень решительно поднял мальчика с пола и перебросил через шею, как русская краса коромысло. Да, такая дислокация была отменно опасной для мальчика – скажем, если бы кто-то метнул нож в благодарность, клинок попал бы либо в голову бледного Ивы (Эвелин – Ива. С чего бы это?), либо в самого Астьюса, но и тут бы мальчику непоздоровилось. Попробуй-ка упади с двух метров – не обрадуешься. Почти как со стула и помоста сразу, только выше.
А клинок долго ждать себя не заставил – вонзился ровнёхонько в косяк двери, проплыв как в монохромной замедленной раскадровке.
- Ублюдок, верни пацана с баяном.. – раздался следом и компетентный выкрик музыкального ценителя.
Но только когда пудовые сапоги (как в сказке про Барабаса), состоящие больше из грязи, чем из кожи загрохотали в ускоренном режиме, Астьюс струхнул бесповоротно.
В следующую секунду приверженец идеалов Бакунина ракетой взмыл с пола, хлопнув по столику войлочным от грязи хвостом, и с коротким воплем бросился в окно эдаким самолётиком. Удивительно, что даже прыжок получился какой-то замедленный, - сказывалась привычка к плавной пластике. Из мальчиковой пазухи, как из копилки, брызнули монетки.
Чертовски эпично вышло, подумал Стюи и мысленно нервно закурил, чуя, что не они одни эту таверну покинули. И правильно чуял – раздался забористый мат и грохнулась к богам собачьим дверь. Чёрт и сам не прочь был почастить поколоритнее, но совершенно не время.
Он приземлился на бок (в этом смысле Иве повезло) и глядел одновременно три сюжета – дивные и удивлённые водянистые глаза ожившего – от такого-то удара! –
знакомого, вытекающую из таверны толпу и небо.
- Ты ооочень вовремя, Эвелин. – следовало немедля хватать драгоценного за шкирдон и выигрывать рысачьи бега гран-при Монте-Карло.

А небо было чудесное, глубоченно черное, и ели светились смолистой тенью. Свет отражался в паре глаз и падал на антрацитовые волосы Астьюса. Где-то пели и играли травы...Бежал бодрый дождь.

0

8

Где-то очень и очень далеко раздавались приглушенные голоса, брань, выкрики. Кажется, послышался даже свист клинка, рассекающего воздух. Тело трясло, мотало в разные стороны, сквозь полуприкрытые веки Эвелин различал некое расплывчатое беспорядочное мелькание, которое, впрочем, оставляло мавку совершенно равнодушным, не нарушая полусна-полуобморока.
Внезапно он почувствовал удар, перетряхнувший все внутренности, словно на большой скорости врезался в землю. Тут уж глаза поневоле открылись, сознание более-менее вернулось в отдыхавшее до поры до времени тело, и Эвелин с некоторым удивлением понял, что висит, словно тряпичная кукла, на плече у так и не представившегося черта. Наконец удалось как следует разглядеть его глаза, пусть и не из слишком удобной позы. Глаза были цвета выдержанного вина, только был в них еще тлеющий уголек, делающий алее. Ресницы мохнатые, густые. Потонешь в нем, заблудишься, как в лесу.
С трудом отведя взгляд от глаз черта, Эвелин понял, что да, в самое время. Толпа из дверей таверны валила взбесившимся стадом, в руках кое-кого виднелось импровизированное оружие в виде табуретов, вил и нечищенных котлов. Но сонному еще мальчику как-то вовсе и не было охоты обращать большого внимания на сие буйное сборище, а потому он перевел взгляд на природу вокруг - благо, было на что поглядеть. Выбравшись из ослабевшей хватки нового своего знакомого и удостоверившись в целостности аккордеона, Эвелин поднял голову вверх и вперил взгляд в бездонный колодец ночного неба без обманчивых фонариков звезд. Бледная улыбка трогала губы мальчика, все еще нетвердо державшегося на ногах.
- Послушайте...послушайте, а давайте вовсе и не будем никуда убегать от них, а? - шепнул Эвелин. Капли дождя стекали по его лицу, белевшему в темноте с полубезумным выражением, заливали аккордеон. Мальчик снова покачнулся, но не упал, и перевел глаза а толпу, подставляя каплям дождя руки, словно в приветственном движении.

0

9

Он озабоченно смотрел на спутника, видимо, ожидая Ивиного решения, и потихоньку прикидывал в уме, как бы отсюда исчезнуть. Не такой уж глупый вопрос, если разобраться. Впрочем, с его практическим опытом (вернее, его отсутствием) - совершенно бессмысленный. Тут уж как повезет... И, кажется, не везло чертовски.
- Безумно рациональное предложение – вякнул Астьюс прежде чем возле его уха воткнулись не то вилы, не то лопата. И где они все взяли этот сельскохозяйственный инструментарий?
Он тоскливо глянул вверх – через окно вылез, поди, грязный пёс.
Над чёртом возвышалось что-то действительно напоминающее собаку, если собакой можно назвать слюнявую пасть с одним фиолетовым и жалостливым глазом. Отчего глаз был жалостливый – совершенно не ясно.
В следующий uno momento Стюи в полной мере ощутил себя Майей Плисецкой; зверюга поднял его за рубашку, ревностно воняя пастью в лицо и беспрестанно встряхивая, отчего наш товарищ чувствовал, что селезёнка и печень поменялись местами, а вестибулярный аппарат расшаркался и ушёл в отпуск.
Сейчас ему разнесут мозги, а он даже не удивится. Анархист медленно впадал в состояние мрачной агрессии и крайней как Север наглости – ему было жаль Эвелина. Чахоточного, сутулого, тощего ребенка, что-то смутно знающем о чувстве собственного достоинства и табу. Нет, не умственно - но морально наивен. Так всего страшнее.
Астьюс повернул голову от алчного рта. (Боже и Боже, что или, вероятнее, кого ты жрал, псина смердящая?)
Тёмный странный силуэт с маятниковыми движениями.. Бедный. Смешной. Хороший.
И как его оставить? Дождём любуется? Это хорошо, хорошо, но так некстати!
Ещё повернул шею, всё ещё по часовой стрелке, поражая циклопчика чудесами пластики.
Вдохнул поглубже и…

- И вовсе необязательно напоминать мне о том, что я тебя вдвое ниже и вдесятеро слабее! Возможно, я и сам каким-то чудом заметил, что не возвышаюсь над тобой на две головы, а от голоса моего земля не содрогается! А может быть, - вот уж воистину маловероятно! - мне еще и известно, что дело обстоит ровно наоборот?!..

Выплюнув последние слова ему в лицо, Астьюс отвернулся, все еще раздраженно подергивая замёрзшими вымокшими копытами. В начале своего монолога он немного сомневался в эффективности последовавшего монолога, в середине - сомневался серьезно, а теперь уже жалел, что вообще что-то сказал.
Но Фортуна впечатлилась, стыдливо задрала юбки и перебежала на его сторону: чёрт упал кучей, а державший его субъект вытаращил единственный глаз с неким ужасом.
Эта ситуация напоминала здорово растерявшегося младого гопника, которому строгая институтка высказала в подъезде и ночью, возвращаясь из консерватории. Но ситуация свершилась на практике, и Стюи, недолго думая, поскакал семимильными скачками к Эвелину.
Последний был сейчас как мячик регби, вывалившийся из сильных рук нападающего сборной Канады и лежащий на поле ровно посредине. Астьюс же и уважаемые зрители, похоже, были командами – с озверевшими глазами, встопорщенные и азартные.
Правда, из одного чёрта команда вышла никчёмная, но Фортуна ещё не улетучилась и тоже играла на его стороне.
А потому чёрт достиг-таки мальчишки, схватил его как придётся – удобно укладывать и чинно нести не вышло – и сиганул с дороги вниз, в чигири, под треск веток и ор надвигающейся команды регби.
Вот родился бы ты жеребцом, - думал Стю, перескакивая через коварные корни многовековых дубов, - выигрывал бы скачки по пересечённой местности. И копыта у тебя ладные. Жаль, что только два.

0

10

Предположим, что действие происходит где-то по дороге от таверны в неведомые дали, ибо с выбором последующей локации случился покамест швах.

Ироническая реплика черта Эвелина вовсе не обеспокоила. В конце концов, держаться вместе их ничто не понуждало. Тем более что, кажется, это было его последнее приключение. Толпа приближалась, а ноги точно разом утратили все суставы, оставшись прямыми чуть раскачивающимися на ветру сухими палками - и, даже захоти мальчик теперь бежать, он не смог бы. Да он и не хотел. Перспектива быть смятым, раздавленным этой сплошь пьяной кишащей массой, задохнуться в испарениях дешевой выпивки и пота отчего-то представлялась приятной. Многим, вероятно, знакомо это безумное головокружение, желание провалиться на самое дно пропасти и остаться там кровавыми ошметками плоти, внезапное, ничем не объяснимое желание. Лишь сожаление о чем-то порой мелькало в мыслях. Сожаление сродни тому, что бывает о потере или поломке любимой вещи, только несколько сильнее - вспыхивало и гасло мгновенно.
Шум возни за спиной заставил обернуться. Все же хотелось поглядеть на отделившегося от толпы субъекта, собиравшегося разнести ему череп каким-нибудь наскоро приобретенным в таверне приспособлением. Но, как оказалось, череп в данный момент собирались разносить вовсе не ему, а черту, на удивление беспомощно повисшему в лапах неизвестного чудища - Эвелин чуть поморщился от отвращения. Рука инстинктивно нашарила недавно приобретенный на одной из ярмарок нож на поясе и сжала кожаную рукоятку. Действовать приходилось не раздумывая, быстро. В мальчишке зашевелилась благодарность и доля сострадания к недавнему спасителю - чувства, вообще ему малознакомые, но тем не менее произведшие определенное действие, возможно, именно своей неожиданностью и новизной.
Почти бесшумно пробравшись неуклюжей тенью за спину к субьекту, вцепившемуся в черта мертвой хваткой, Эвелин, примерившись, воткнул ему раза три в хрящеватую, искривленную под немыслимым углом спину нож, стараясь всадить как можно глубже - и тут же, уронив нож на месте действия и не потрудившись поднять, отбежал на некоторое расстояние, так как чудищу, по-видимому, ножевые удары были как слону дробина. Однако черта он от неожиданности выпустил, и тот, времени даром не теряя, рванул отчего-то к Эвелину, хотя впору было бы собственную шкуру спасать. Как бы там ни было, не успел мальчик опомниться, как его схватили довольно-таки неудобно и грубо и сиганули вместе с ним куда-то в овраг, сплошь заросший колючим кустарником.
- Зачем я вам, и кто вы? - крикнул Эвелин. В нем закипало неизвестно откуда и для чего взявшееся раздражение. Адски надоела вся эта свистопляска. Ветви хлестали по лицу, затыкая рот, дождь лил нещадно. За спиной раздавался яростный треск сучьев, очевидно, части толпы вздумалось кинуться в погоню. Старая рана на боку снова открылась, что неудивительно после всего произошедшего, и повязки вкупе с тоненькой одежонкой неуклонно намокали. Эвелин неожиданно - а может, и очень даже ожидаемо - расхохотался дико, истерически хрипло в лицо собственному спасителю, сжимая кулаки от боли и нарастающей злости.

0

11

Здорово вот так бегать, несомненно, но когда своя ноша (которая, вроде бы, не тянет) поочерёдно вопит, истекает дождём и ведёт себя крайне непристойно, то становится вдвое тяжелее, чем самая чужая.
Загнанных лошадей пристреливают, не правда ли? Нет, не правда. Загнанные и не очень лошади просто имеют свойство падать, загребая всеми конечностями жидкую как варёнка грязь. Досадно, но Астьюс стормозил практически всем телом, негромко и витиевато ругнулся, цепляясь за могучий корень, станцевал тянущей силе тяжести ногами польку и наконец остановился, недвусмысленно вися-сидя между дном и не_дном. Попутно и злорадно он прикидывал, насколько сильно способны разогнаться несущиеся сверху в слепо-кровавом вожделении. Лишь бы дерево не снесли – печально шепнул внутренний голос, и Стюи философски выпустил изо рта струйку песка и воды, с тем самым легендарным звуком, что и у Феди-верзилы в «Других приключениях Шурика». Кстати, о Шурике.
Раздражённый то ли молчанием, то ли очередным пит-стопом, он очень остро ткнул локтем в рёбра чёрта (за последнюю неделю скитаний они у него обозначились).

— Шурик, Вы комсомолец? Это же не наш метод!

- Не нужно пихаться, вам ещё на мне ехать. – очень красивый сарказм, только продолжай в ином духе, Стю.
- Астьюс, Ив. - устало откликнулся «анархист», - меня зовут Астьюс. Я ещё не думал, на кой чёрт я ввязался в эту авантюру с тобой, милостисдарь. Нам нужно забраться поплотнее к дереву, я чувствую – ожидается особо крупный град в виде недавних наших знакомых.
Чёрт держал золотого ребёнка подмышки. Интересно, он не собирается умирать вот тут, чего-то он бледнявый до страшного? – лихорадочно мыслил наш герой, захватывая шкирку вместе с вымокшей до издевательств одеждой и приподнимая повыше к дубу хрупкое как хрусталь, но не такое чистое детское тело. Тот счёл за благо подчиниться.
Здесь, как и в целом в Лабиринте все время надо было что-то делать, и это сбивало биоритмы Астьюсовой чакроауры.
Склон напоминал большую шоколадную плитку, подтаявшую на пляжном солнцепёке и теперь стекающую по жадным пальцам земли – недурственное сравнение, актуальное, а главное приятное для того, чтобы в нём копаться. Согласитесь, не каждый решится копаться в ином сравнении глины.
Деловито перевернувшись на прилипший к спине живот – чтобы быть совсем как свин – Астьюс усяпал с грязной накатанной дорожки, подполз к древесному стволу, сел на один из торчащих как коварные лапы корней и, более не церемонясь, задрал на Иве липкую и местами бурую одежду, не заметив совершенно бурый бинт. С нездоровым интересом уставившись на нежные бока цвета пломбира. Положительно, жизнь балует его. Омрачало только наличие эдакой сливовой помадки на пломбире, толстого, сочащегося лимфой и кровью пореза. И когда он успел? Очень не хотелось быть причиной столь неприятной раны.
Кроме того, чёрт придумал пару применений ладненькому при ближайшем рассмотрении мальчишке. Из категории 18+, а при таких порезах должно быть, неудобно…
Аккуратно коснулся лица Эвелина. Взяв его за подбородок, чёрт известным психиатрическим приемом ловко распахнул ему рот, с двух сторон надавив пальцами на скулы. Ему открылась дуга белых зубов в ярко-розовом обрамлении плотных мясистых десен. Глубже в горле подрагивал маленький гладкий язычок, пересеченный ниточкой слюнки.
Эта картина всегда восхищала Стю, еще с тех пор, когда он интереса ради листал цветные вкладки ветхой медицинской энциклопедии издания 17-го века.
Сгребши его свободной левой (почему нет? В конце концов, все прекрасно знают, чем заканчивается благородное спасение заточённых принцесс, в нашем случае, маленьких принцев.), Астьюс внимательно глянул в светлые глаза; в его же полыхнуло нехорошее, как осадок в вине, не имеющее отношения к милосердию.
Тесно сжав мальчишку и ощутив пальцами пульс внутри него, где-то в желудке, чёрт долго не думал - погрузил в дразнящую мякоть рта язык, медленно и вкусно, но главное неотвратимо целуя бледные губы.

0

12

В пылу, так сказать, гнева Эвелин не учел, что, собственно говоря, тот, на ком он едет, может затормозить и выпустить его самым неожиданным способом. И потому, когда они оба, и черт, и его ездок, полетели в растопленную ливнем грязь, мальчишке осталось только возблагодарить судьбу за то, что сам он каким-то чудом в нее не угодил, ибо черт в последний момент подхватил его подмышки и над глинистой растекшейся почвой ухитрился удержать. Так что Эвелин оказался не слишком запачканным, хоть последние передряги давали уже себя знать на не слишком блистающем чистотой мальчишеском теле.
Голос черта - Астьюса, будем называть его теперь так, прозвучал устало. Усталость, вековая усталость - хотя, быть может, теперь она обусловлена только физическим утомлением. Как бы там ни было, а раздражение ушло, уступив место некоторой тревоге, запрятанной глубоко внутри, а главным образом, полнейшей апатии и безразличию. В конце концов, с его телом поступали как заблагорассудится, и жалоб и предложений, по-видимому, не принимали.
С дороги его унесли, что ж, пускай, разумно, учитывая приближающийся гул-треск, но дерево совсем рядом с местом их забега, по мнению Эвелина, было вовсе не надежным убежищем, о чем он и собирался шепотом заявить Астьюсу, но все слова моментально вылетели из головы, когда на нем задрали тоненькую курточку, обнажив торчавшие, к счастью, пока еще в меру, ребра и впалый живот. Эвелин мельком взглянул на повязку, промокшую, сбившуюся на сторону, открывая сочащуюся кровью рану. Мальчик инстиктивно поправил повязку, кровью в ближайшее время истечь не хотелось вовсе. Увлеченный этим занятием, Эвелин опомнился только тогда, когда пальцами ему надавили на скулы, заставив распахнуть рот. Этот прием мавка знал, в обращении с ним его пару раз использовали особо искушенные клиенты. Его взгляд поймал взгляд черта, в алом мареве которых ясно вспыхнуло то, что также он привык наблюдать не раз.
Так вот, значит, какое применение мне готовили. - мелькнула мысль, когда жадные губы впились в его.
Это, впрочем, было привычно, за любую помощь в Лабиринте приходилось расплачиваться, иногда и собственным телом. Эвелин не раз, желая заработать несколько монет, предлагал себя в порту пришедшим после плавания матросам и существам чинами повыше, жадным до плотских удовольствий; прогуливаясь поздним вечером по улицам - подвыпившим джентльменам, иногда щедро награждавшим его за оказанную услугу. Изредка его заказывала и знать, случайно увидев играющим в каком-нибудь заведении - в основном томные пресыщенные всем и вся юноши, желающие отведать уличных утех. В таких случаях его обычно везли в роскошный особняк в экипаже, там слуги дочиста вымывали его, одевали в приличествующие случаю костюмчики, причесывали - и тогда Эвелин не узнавал себя, оборванного уличного мальчишку, в зеркале: там отражалась разряженная хрупкая куколка, бессмысленно хлопающая очаровательными пустыми глазенками. Случались, конечно, из заказывающей его знати и старые сладострастники, но все их предпочтения были в основном однообразны.
Но чтобы кто-то захотел соития в столь сомнительных условиях, да еще опасаясь каждую минуту быть найденным взбешенной до крайности толпой - такого ранее не случалось, и, признаться, было любопытно, что же это за существо, что не побоялось сего акта в весьма занимательном положении наших героев.
Но злость все же победила любопытство и так называемое чувство справедливости. Какого черта с ним обращаются словно с игрушечным, таскают туда-сюда, а теперь еще, слова не сказав, целуют!... Какое безобразие. С такими мыслями мальчик заметался в сильных руках, стремясь вырваться, но ему не только это не удалось, но даже и губы черта не отрывались от его губ. Эвелин напоминал трепыхающегося мотылька, беспорядочно взмахивающего крылышками и бессильного что-либо предпринять. Из глаз катились крупные капли - то ли непрекращающийся дождь, то ли рыдания навзрыд.

Отредактировано Эвелин (2010-07-08 23:54:50)

0

13

Дурные пальцы, рисковые… Двумя альпинистами карабкаются выше, гладя прохладную спинку – костяная лопатка целиком помещается в ладони. Фантастически нежная кожа. Ангельская поверхность. Теплая, дрожащая, кой-где даже горячая – вос-палённая.
Астьюс прижался к ране губами, зубами, деснами, попробовал поскоблить кожицу  - как беляк, изголодавшийся зимними месяцами по живому и сочному.
Смакуя мальчишку, наминая на его бочках сочные коралловые пятна.
Накатывало волнами – доводило до поднимающейся в груди пустоты – росла как на дрожжах, пышно и жарко разрастаясь по телу отвратительно чистого качества похоть.
Вам «скока вешать в граммах»?
Ничего внятного о собственных намерениях чёрт не знал – аккуратно вылизывал прекративший сочится порез, а в слюне у него лизоциму что у собаки. Как пить дать просто хотелось, чего – неясно, ну да в подобных условиях, в эдаком экстриме, конечно хочется. Как это..мм..биологическая необходимость. Запустилась даже в безнадёжной для продолжения рода ситуации.
Почему, собственно, не устроить романтичное совокупление под сенью низких пахучих ветвей? Просто охренеть, как красиво. Стюи нервно хохотнул, ни дать ни взять – ребёнок, накрывший ладонью воробушка, купающегося в нагретой пыли – той же силы восторг, правда, несколько иного плана.
Балдеющий и шалеющий.
Со смесью покровительствующего неодобрения и жалости глянул на то ли проявление адской усталости, то ли жгучего волнения Эвелина. Странно, но в душе его что-то шевельнулось, побуждая обнять вплотную и подпереть его коленом, поддерживая. Приобняв тяжёлой лапой его, тонкого и болезненного, с горькой усмешкой произнёс:
- Можешь расслабиться. Да, теперь можешь.
Сверху то ли заблудились, то ли вернулись. Может, рыщут где-то поблизости. Если так, то вряд ли спасутся они, оберегутся от бездумных душащих лап. Они согнут двоих в бараний рог и будут звонко трубеть. Заместо выкраденного аккордеона на празднике.
А здесь, между влажных китайских корней, было мягко, озоново (совершенно нечем дышать, пахнет йодом и подвалом) и в некоторой степени уютно. Древесные завитки (почему китайские? Присмотритесь к их живописи, обратите вниманье на корни) окружали их ничуть не менее по-домашнему, как если бы окружали хрестоматийные до пошлого спинки кровати или дивана.
Астьюс ловил губами убегающие, разалевшиеся губы-ягоды, готовые растаять на языке, даруя нёбу душистую мякоть. Было очень классно и вместе с тем до одури странно. Лес гудел на все голоса и дождь шлёпал откуда-то издалека. Большеглазые сказочные звери жили здесь почти наверняка.
Стоило чуть зажать локтем, вытянуть «по руке» и склонить, чтобы ноги выскользнули из тянущей грязи. Парнишка шлёпнулся на спину, соскальзывая по насту на полметра. Дальше уплывать не давали ноги самого Астьюса, который бухнулся теперь на колени и оглядывал глазами-в-плёнке доставшееся ему тело. Внимательно, даже дотошно, поднимая Ивкины породистые икры повыше и себя ими опоясывая. Гладенькие юные ножки, которые наивно топорщились вверх, обнаженные, нежные и совершенно неприкаянные. И вот смотреть на них сверху нельзя было без гадкого трепета желания.
Наш чёрт не были развязным или циничным – он просто не ведал стыда, как не знают его звери: кошки, собаки, крысы. И уж если говорить о насилии, то совершить «в запале» он мог что угодно.
«Мотылёк» не сопротивлялся (или сопротивлялся, если это конечно можно назвать так) даже полуголый, беззвучно плакал и вздрагивал, кажется, от каждой крупной капли. А «анархисту» как обухом врезали. По небу плыл караван облачных иссиня-серых коров. Настоящий забег быков “энсьерро” в испанской Памплоне…

0

14

Холодные, давящие прикосновения. Как комья липкого снега, тяжело приминающие тонкую кожу, болезненно прочувствованные всем телом насквозь. Поливая кровью губы Стьюи, окрашивая их в неестественно алый оттенок, чтобы затем самому почувствовать этот железистый привкус в глубоком поцелуе. И так - больно, больно.
Касания раны были невыносимы, раздирающая боль заставила отчаянно вскрикнуть, чтобы тут же приглушить стон, испуганно заметавшись глазами по сторонам. В лохматых кустах орешника в стороне послышался едва уловимый шорох, свет фонарей замелькал где-то далеко сбоку, и все замерло. Тишь, только скрипят ветви сосен на ветру, сквозь стволы бродит синеватый туман - рассвету не время, а кажется, будто уже светает.. Толстые корни диковинными узорами опоясывали двух приникших друг к другу в странном экстазе существ, словно в свою очередь хотели принять участие в содомии, и лишь вековая одеревенелая недвижимость сковывала их.
Приподнимаясь на носках, вытягиваясь вверх от жестоких, почти животных ласк, податливое тело мальчишки, казалось, уже не хотело или не могло сопротивляться. Мелкая дрожь тут и там мелькала по коже, холодея от крупных дождевых капель и ледяных прикосновений. Почему у него такие холодные руки, он волнуется? - пришла в голову совсем ненужная, никчемная, больная мысль и тут же, пробежав через теплящееся сознание, исчезла. Монотонно, тревожно. И откуда эта просыпающаяся изнутри ответная сладострастность? Не к месту и не ко времени, как казалось бы. Инстинкты тела неумолимо перевешивали, неаккуратно отодвигая разум в сторонку.
Губы снова слились, к расслабленным мягким губам Эвелина приникали чужие, твердые, горячие, заставляя воспаляться, наливаться кровью. Запретные алые ягоды в ночном лесу.
Крепкие руки наклоняли, небрежно укладывали на рыхлую глинистую почву, заставив чуть заскользить по склону и замереть - сердце зашлось бьющейся птицей в грудной клетке, дыхание сошло с привычного ритма, делаясь тяжелым, прерывистым, хрипло вырываясь из приоткрытого рта. Земля леденила тело.
- Холодно... - жалко, потерянно протянул-прошептал Эвелин. Бледное, желтоватое детское личико смотрело из темноты холодными белыми жемчужинами глаз. Тоненькие руки инстинктивно взметнулись вверх, сиротливыми зверьками сжались на груди.
В мгновение вдруг переменилось что-то в чертах лица мальчика. Развратное, недетское выражение мелькнуло в них, дико контрастируя с хлипким маленьким тельцем. Нелепое, противоестественное, жуткое было в этом, словно из невинного детского лица проглянул похотливый старик. Эвелину померещилось внезапно, что склонилось над ним вовсе не мужское тело, а что-то хрустальное, иссиня прозрачное, острый белесый туман, всепроникающий, и будто - загробный. И страшно, пыльно сделалось на душе - а тело заливало раскаленное масло похоти, отражающееся, как в гладкой зеркальной поверхности, в глазах склонившегося над ним.

Отредактировано Эвелин (2010-07-12 00:51:06)

+1

15

Он прильнул к Астьюсу, как кошка: положил лапы ему на грудь и замурлыкал, жалобно, тянуче и довольно. Впервые в жизни – вероятно, настолько тонких вибраций Эвелин в своём явственном, постоянном окружении не улавливал. Чёрт же являл собой Фавретто – по преимуществу в поведении, и внешне…слегка, – создающего из Ивы свежий шедевр: после спешной имприматуры он малевал урывками, деликатно выявляя детали колонковой кистью, местами же «сплёвывал» на холст жирный мазок мастихином, выражаясь категорично и даже резко.
Идя на поводу своей прихоти, он подостлал под мальчишку руку, сызнова, с подобием удивления и, тут же – огромного удовольствия оглядывая. Личину и промелькнувшее «личико». Как если бы на персиковую невинность ангела вдруг упала первая едва заметная тень дьявольской участи сучки.
- Мразливый… - ..а чего тебе хотелось, знатный друг? Барашков из сахарной ваты? Дичи?
Мелкой, но живой и тёплой.
Хотел добычи, желал её тела, её слёз, её криков, соплей, крови и всех прочих жидкостей, которые выделяют жертвы, покуда сдаются преследователю. Кризис его долгого одиночества — Астьюс буквально полоумел от жажды контакта с тёплым маленьким мальчиком.
Кисть нервно опустилась на шею, на бледный бочок её; когти же, изогнув свои орлиные клювы, заклевали кожу до крови, с спешностью той же птицы.
Страсть лишает рассудка и делит грех поровну. Полгрешочка ведь ты выдюжишь, если чертячьи дела подарят усладу? Тот знай повторяет хриплым голосом, успокаивает: И-ва-И-ва-нас-никто-не-увидит…

«Ах, милый Сережа, неужели ты думаешь, что в погребе уже никто нас не увидит? ...
О, эти томные глазки. И сладкие речи, бесстыжее тело.
Подними голову, Ивушка. Долго продолжаться не будет. Ты все равно из него не вырвешься. Несмело раздвигай ножки, со страхом и любопытством. Источай с губ густую камедь – чёрта уж и ладан, что вероятно из неё получится, не пугает.

Тело покрывается внизу испариной. Для тебя тяжёлое, незнакомое…
Бросил его голодно, рискуя измять захваченную для надёжности половинку попки. Вжался, вошёл, власт-ился, наконец..
Бросил на холст густой сиреневый мазок. Картина вдруг получила полную завершенность, вспыхнула, заиграла. Обещала быть дорогой.

+2

16

Разве унижение могло быть столь сладким? И разве эта причудливая картина подавления наслаждением так уж необычайна? А наш мальчик все бледнел в чуть заметной дымке, стелющейся по земле, и только на щеках выделялись чахоточно-яркие пятна румянца. Стыд? Откуда бы взяться? А между тем был, был, удушливым комом подкатывал к горлу, чуть сворачивая голову набок, мельтеша в крупных глазах дрожащими пятнами. Древний, как первородный грех. Отвратительно, до тошноты гадко. И так прекрасно.
Будто острые шипы вонзались в шею, торопливо раздирая кожу. Перехватило дыхание, с губ сорвался громкий всхлип, и тонкая шейка изогнулась, склоняясь в сторону, вжимаясь в источник боли. Лицо исказилось гримасой разовой взвеси болезненного удовольствия, искажая каждую черточку своим тонким резцом.
Почти насильно раздвигая мальчишечьи ноги, вторглись в него грубо и резко. Изогнуться всем телом, чуть приподнимаясь над землей, издавая резкий птичий крик. И тут же снова откинуться назад, коротко судорожно выдохнув. Теперь все. Тяжелая, словно чернилами вырезанная на предрассветном небе тень каждым движением вдавливала в грязь. Как в первый раз. Гростескно-яркое воспоминание позволяло ощущать вдвое острее, еще сильнее раздирая каждым движением. Кажется, еще не было так больно.
Приподнимаясь вверх, прижиматься к чужому разгоряченному телу, обнимая, стискивая слабыми руками за шею, сильнее, больше, сполна получая даруемое наслаждение. Стоны, снова и снова. Чтобы затем вновь, словно обессилев, ослабить хватку.
Почти лишаясь сознания, смотреть широко распахнутыми глазами вверх, на мерно двигающееся над ним тело. Подрагивая раскинуто-распятыми руками, до крови прикусывать губу. Почти не дыша. Пытаясь разобраться в этом трагическом фарсе и, что самое важное - в его актерах. Одном и втором.

0

17

Благоразумие?
Какой там – бронепоезд, катавшийся по замысловатым траекториям извилин Астьюса, сошёл с рельс и пустился под откос.
Чёрт держал своего любовника, если мальчишку можно так назвать в полной мере, под оцарапанные, трогательные коленки и сно-шалавал-ся, иначе и не скажешь, глубоко внутрь врезаясь в недвижимую розоватую плоть плотью. Им владело с десяток пьяных бесов, и, кажется, Стюи собирался всерьёз сломать его. Вывернуть, как кузнечика, насытится, а потом бросить. Или пожрать.. Да, наш герой не брезговал, если “припрёт”, и сейчас не брезговал, когда минуты тянутся нитроглицериново, а тело мечется, не зная, к какому из инстинктов бросаться… Как молоденькая горничная или неустоявшаяся любовница мечется.
Приподнял за косточки бедренные, худенькие, сахарные, даже слишком, как у какого-нибудь голубка, - с силой насадил на себя, с маниакальностью безумца, убийцы, вцепился руками, губами и зубами: повыше ключицы. Даже застонал, когда игривая струйка крови побежала по подбородку.
Потому что подступило, и просочилось, и прижался братишка милосердия, выгибая хрящиковый гибкий хребет, и стал в одночасье чертовой собственностью, ревностно хранимой, и лакал тот из ран его на шее и не хотел насытиться: мальчонка умел давать, горазд был проказник, озорник - поил собою, дразня.
Дети, скорей зажмурьтесь. Заткнитесь, отвернитесь, убегите - до шестнадцати смотреть и нюхать не рекомендуется…

Волосы все еще были промокшими насквозь от недавнего ливня. Глянцевые блестящие бока озарял по-предрассветному тусклый свет ледяных осколков, на тысячу лет застрявших в густом иссиня-черном ночном небе. В горле пересохло, ужасно хотелось пить. Появилось желание встать под занавес проливного дождя... Но сейчас единственным воспоминанием от этого треклятого ливня в горах стало лишь неприятное ощущение холода, сырости и слипшейся шерсти.  Да лужи вокруг.
Наверное, Астьюс всего-навсего замёрз... оттого ему так нездоровится - еще бы, ночь под дождем.
Полон нежного послевкусия и чуть отрезвев от азарта, чёрт ласково огладил мокрые волосы мальчика и легонько коснулся солёного виска губами. Или это губы у него от крови солоноваты…
- Ивка, Ивка..Полежи, я сейчас. – и зачем он это сказал?
Дошлёпав на четвереньках до ближайшей лужи, Стюи отогнал жёлтый, словно кусок сыра, листочек и жадно припал к ней, шумно втягивая чистую, будто колодезную воду. Хорошо, что в лабиринте нет химической промышленности – отстранённо подумал чёрт – дожди тут больно чистые…

+1

18

ООС: отыгрыш завершён, в архив.

0


Вы здесь » Лабиринт иллюзий » Заживо погребенные » Таверна "Старый Аллигатор" (перенесено)


Рейтинг форумов | Создать форум бесплатно © 2007–2017 «QuadroSystems» LLC