Лабиринт иллюзий

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Лабиринт иллюзий » Страна снов » Время обратилось вспять


Время обратилось вспять

Сообщений 1 страница 20 из 20

1

Он желал им доброй ночи, и плакали кровавыми слезами погибавшие в пожарище страстей цветы. Он дарил снов спокойных нестройное виденье, и зарей сумасшедшей боли жгло остатки исковерканной души….

  В полумраке уходящего за грани деяний правды дня лишь вздрагивали язычки ненасытного пламени навечно запертого за решетчатой створкой уличного фонаря. Воздух был еще насыщен теплом умирающего дня, но в пространстве надвигающегося савана чернильной ночи уже появилась та зловещая пустота, что обычно предвещает собой открытие сокровенных тайн. И не знает никто, даже сама госпожа таинственного мрака, что скрывается под ее покровом, закутанное в плотные ткани немыслимых заблуждений. Спрятанное от посторонних глаз, порою кажется загадкой и для нас, лишь в мгновения обманчивого сна выходит правда… Посмотри, она…
  Сегодня был особенный вечер. Вечер, переходящий в ночь безумства кошмара, подлинной страсти предельной суеты, вдруг выплеснувшейся потоком обжигающей лавы из недр сознания. Но пока что человек, сидящий на крыльце своего безликого дома, только вглядывался с созвездие гончих котов, неожиданно проявившиеся на еще голубо-облезлом небе, не занятом чернотой предстоящего краха реальности мечтаний.
И силуэт его облекался театром безмолвных теней, навевавших такой непостоянный покой, такое желанное одиночество и такое ужасное в своей недостижимости понятие свободы.
Утомленный бешеным ритмом дня, в котором содержалось многое… и дрожащее дыхание порванной нити доверия, и вкус свежей крови, и алчущий взгляд изнутри, и бережно хранимое счастье, мечущееся меж острых стальных спиц. Пока оно почти что живо. Но надолго ли? Так велика вероятность пораниться об режущую кромку…. Наткнуться на острие… И все… ничего не вернуть, ничего не спасти… Ничего…
  Перебивая аромат гниющих и истекающих забродившим соком яблок, настойчиво напоминала о себе металлическая жажда забвения, все так знакомо, что ветер, качающий в жуткой колыбели кроны яблонь, покрытых лишаем, казался давним спутником… Из века в века.
И все размытой становилась алая реальность, все более четко, будто на выцветший снимок каким-то образом возвращались краски, вспыхивали давно похороненные воспоминания. А по темно-багровым венам подсознания потекли отравленные мысли…

… Это было так давно, что успело обратиться в тлен и рассыпаться по бескрайним закоулкам личности. Это была правда и это была ложь. Это был твой кошмар, Ремфан, разделенный с твоим заклятым другом…

Все, словно за мутным стеклом. Границы окружающих предметов зыбки и размыты, а чувства неизменности убиты. Какая разница, что будет потом? Через столетия смотреть на собственную юность, не в силах помешать событиям… Со стороны оно видней. Да что греха таить!? Больней. Так сложно вспомнить, что ты когда-то жил…
- Вот он! Я вижу его! Светловолосый паренек лет четырнадцати с тревогой обернулся на возбужденные голоса, доносившиеся откуда-то сзади. Толпа слипшихся теней, лиц которых было не различить в пляшущих искрах факелов, перемешанных с копотью их сердец. Дернутся в сторону, да только некуда… Душу забирает страх. Не тот, в чьих издевающихся объятьях властвует страсть и агония, а настоящий… живой… еще такой неиспорченный желанием смерти, еще такой… почти святой…
Мальчонку некому защитить от приближающейся твари из толпы людей. Александр всегда был сиротой, даже при живых родителях, чей удел оказался настолько предсказуем, что даже спустя много лет он будет помнить о них… всегда вспоминать, когда блестящее лезвие ножа раз за разом вонзается меж ребер… и вверх по груди, рассекая плоть. Мой вам подарок, вам моя жертва.
И, оцепенев от ужаса, подросток лишается последнего шанса спастись. Они настигают его. Ведомая праведным гневом погоня, разгоряченная своими же страстями… стадо без мыслей, стремящееся лишь испить чужую жизнь.
За что такая жестокость, ведя я не сделал вам ничего… ничего…? Вы слышите? Да только все без толку. Толпа людская глуха к мольбам, если почуяла легкую добычу.
… Все было иначе. Желая лишь хоть немного накормить вечно изводящего его червя, Александр забрался в кладовые старой Матильды, что жила затворницей, утопая в роскоши и заплесневелых рюшах. Кто же знал, что старуха проснется? Кто знал, что увидев в отражении свечи изуродованное природой и проклятьем лицо мальчика, упадет навзничь, размозжив свою голову о порог?
Невинное убийство… Одно из первых в череде бесконечного веселья. Но пока что смерть эта страшила Александра не меньше, чем предстоящая расплата.
Они окружили его. Дрожащего зверька, на исхудалом лице которого блестели ярко-голубые глаза, в которых было столько ужаса, сколь больше ни разу не посетит его несуществующее сердце.
- Смерть уроду! Откуда-то полетел камень, наполняя правый бок пульсирующей болью, затем еще один… еще. Тут только желание жить пересилило извечный инстинкт у всех живых существ замирать перед опасностью. Еще немного, и град камней похоронил бы под собой мальчонку, но сам ослепленный яркостью факелов, рванулся он, отталкивая стоящую на пути тень, что попыталась схватить его за воротник рубахи.
Вперед бежать, а позади гремит,… бушует буря, уже хищно скрежещет сталь… Этот звук Александр запомнит. Он будет приходить к нему бессонными ночами, пока не явится в настоящее, обретая очертания, которым можно верить. По сумраку метался беспризорник, пока темная бездна мрака из чуть приоткрытой двери не дала ему кров…
Забившись в угол, размазывая по щекам слезы, мальчик притих… Здесь пахло только пылью… Здесь царила тишина… Может быть, грозная смерть в обличии людском пройдет мимо и не заметит… Может быть…. Может быть… Да, старые тени обманчивы.
- Кто здесь? Несмелый голос, дрожащий как струна,… казалось, что все реальность закружилась, смешиваясь с кровью, выступавшей на светло-серой грубоватой ткани…

+1

2

…Не удержать в руках обломки скал,
Не отыскать того, кто ветром стал,
Не пожалеть и не сказать «прости»,
И не успеть его уже спасти…(с)
Dolphin

Келья отца Агостино - тесная каморка с единственным крошечным окном, больше похожим на бойницу. Она в точности такая же, как и множество других ей подобных, в которых коротают ночи святые братья. Голые стены, голый пол, маленькое деревянное распятье над узкой кроватью – и ничего больше. Здесь так же холодно, как и во всех остальных помещениях монастыря, здесь так же пахнет затхлостью и давно немытым человеческим телом. Здесь пахнет фанатизмом, безумием веры, и запах этот, тяжелый, вязкий, липкий, пропитывает собой весь монастырь до основания. И только из кельи отца Агостино, из-под тяжелой деревянной двери сочится, как струйка дыма, запах совсем другого безумия…
- Не трогай меня… Не смей меня трогать… Никогда…
Свистящий шепот, прерываемый ритмичным звуком глухих ударов, может принадлежать кому угодно – старику или ребенку, юноше или девушке. В нем столько горечи, столько злобы, обиды и боли, что различить обладателя этого шепота почти невозможно. В щель под дверью просачивается тоненькая темная струйка, вычерчивает незамысловатый узор на старом камне пола, затекает в зазоры между камнями, собирается лужицей – бурой, густой, лаково поблескивающей в полумраке коридора. А вслед за ней из-за двери вьется все тот же безумный, срывающийся шепот:
- Не смей меня трогать… не смей, - звуки ударов становятся чаще и теперь в них отчетливо слышен мокрый треск, - Никогда, слышишь?! Не трогай меня… Не трогай… НЕ ТРОГАЙ МЕНЯ!
Крик набатным звоном разрывает тишину, топит в себе стрекот цикад и шорох дыхания спящих монахов, обрывается неожиданно резко, вырождаясь в дрожащий задавленный всхлип. Тоненькая фигурка, по-мальчишески хрупкая, закутанная в бесформенную ночную рубашку, вздрагивает и замирает. Прислушивается к затихающему эху собственного крика, словно только сейчас начиная осознавать все происходящее. Пальцы разжимаются, и рукоять большого мясницкого ножа легко скользит в окровавленной ладошке, а в следующую секунду лезвие падает на пол.
Мальчишка вскакивает на ноги, отшатывается в сторону так резко, что чуть не падает, запутавшись в подоле ночного одеяния. Длинные черные волосы спутанными прядями падают на его лицо, и он отбрасывает их руками в неосознанно нервном жесте.
- Отец Агостино? – дрожащий шепот замирает на его губах, срывается в тишину неверием и страхом.
Но отец Агостино, тот самый святой отче, что этим утром вырезал ему на спине епитимью, уже не может ничего ответить ни ему, ни кому-то еще. Бесформенной грудой окровавленной плоти он лежит на полу. Его побелевшее, обескровленное  лицо чуть запрокинуто, а остекленевшие глаза с навеки застывшим в них удивлением бессмысленно пялятся в вечность.
Мальчишка падает на колени, потому что ноги вдруг отказываются держать его, протягивает трясущиеся руки, натыкается на труп и судорожно вцепляется в остатки рясы мертвого монаха. Не осознавая, он начинает трясти убитого за плечи, словно думает, что изувеченный, почти выпотрошенный труп просто спит, и его можно разбудить. Он шепчет мольбы и просьбы, но не слышит себя. Сердце его ломает ребра, грохочет в ушах шагами тех, кого разбудил его крик, и сквозь панику, волной затопившую разум, он начинает понимать, что содеянного не воротишь, что теперь надо бежать, - бежать куда угодно, только подальше от этого монастыря, от святых братьев, которые уже идут сюда…
…Не поднимаясь, он вскидывает голову, прислушивается, принюхивается, как зверь. Подрагивают тонкие ноздри, острый язычок облизывает в раз пересохшие губы. Слишком близко, уже не успеть… Перегнувшись через труп, он ищет оброненный нож, шарит руками по залитому кровью полу. Утекают в никуда бесценные секунды, но вот его пальцы сжимаются на скользкой, липкой рукояти и он резко вскакивает на ноги. Бежать! Бежать! Бежать! – кричат взбесившиеся инстинкты, и он рывком открывает тяжелую дверь, бежит по коридору, слыша за собой шаги проснувшихся монахов, их взволнованные голоса. Он не чувствует влаги на ступнях, не знает, что за ним остается четкая цепочка окровавленных следов. Ему сейчас не до этого. Монастырь этот кажется ему одной большой ловушкой, выхода из которой ему никогда не найти. Как загнанный зверек, он мечется по бесконечным коридорам, переходам и пустынным в этот поздний час залам. Он знает, что монахи уже обнаружили труп, уже ищут его, уже знают, что звереныш убил. Он слышит их и ему страшно представить, что они сделают с ним, когда найдут. Он устал, нервное напряжение высасывает из него силы, прерывистое дыхание разрывает грудь, но остановиться, сдаться он тоже уже не может.
Ноги должно быть сами привели его сюда, в небольшую ветхую постройку, где святые братья хранят продукты. Должно быть, у его ног появилась собственная воля, потому что он никак не может вспомнить, как оказался здесь. Тяжело дыша, он опирается спиной о дверь, прислушивается, стараясь различить за стуком собственного взбесившего сердца голоса монахов. И слышит их, они уже близко, слишком близко…
…Чужой голос, несмелый и тихий, заставляет его вздрогнуть и пригнуться в напряженном ожидании. Его пальцы, окоченевшие в ночном холоде, с силой сжимаются на скользкой от крови рукояти ножа, он оборачивается на голос, на простой вопрос, и на перекошенной ужасом белой маске его лица становятся отчетливо видны страшные черные дыры выжженных глаз.
- Не трогай меня! - свистящий шепот срывается с его губ прежде, чем он успевает осознать, что это его голос, его слова, его мысли сейчас обрели плоть и жизнь в затхлом воздухе старой постройки, - Не смей меня трогать!
Он делает шаг назад, весь дрожащий от напряженного ожидания удара. Спина отзывается болью на каждое движение, потому что ткань рубашки прилипла к вырезанным на коже словам, а сейчас отрывалась от начавших затягиваться порезов. Но он не обращает внимания на эту боль. Он сосредоточен только на том, кто тоже нашел убежище в пропахшем пылью сарае, он может думать только о приближающихся шагах монахов, о резких криках там, за дверью, криках, в которых слишком часто теперь повторяется слово «звереныш».
- Если ты выдашь меня им, я тебя убью, - но собственный голос звучит так неуверенно, так устало, что даже он сам не верит себе, а при мысли об убийстве его начинает тошнить и накатывается слабость, - Не выдавай меня, - пальцы, сжимающие нож, дрожат, дрожит все его худенькое тело, и в следующую секунду, прежде, чем он успевает это осознать, с его губ срывается жалким задавленным всхлипом:
- Пожалуйста…

+1

3

Попробуй страх на вкус. Первозданное чувство в силе своей порабощающее душу. Впереди было столько возможностей доказать себе правду, но в темноте иссохших и лишенных всякого выражения стен существовала лишь одна. Единственная вероятность выжить, не превращая свою суть в бездну. Но до чего же лживы собственные мысли! Тебе одна дорога, ступай по ней, не сходя с тропы, в мир, где правит жестокость, и смерть сама станет тебе женою верной. Все будет… Будет… Шептали тени, обещая свое напоминание, что избавление не будет скоротечным, что в юности есть свое очарование смерти. Не тела, так души… Медленно разлагается иссеченное кровоточащими ранами сердце. Пока что этого не было… Пока что все едино в серости заката… или рассвета? Для только зарождающегося безумия все едино.
  Замереть, чтобы дышать неслышно и трепетать от каждого шороха, что приносится извне. Тебя нет, ты всего лишь одно из тысячи сомнений. Боль в разорванном острыми камнями теле, а окружает тебя лишь страх. Пальцы, цепляющиеся за рукава рубашки, холодны, словно жизнь уже покидает это юное, но уже познавшее страдание создание чей-то злой воли, в которой было столько ненависти… Она обезобразила его, лишила выбора, поработив навечно. Она же отняла у него единственное, что позже будет представлять хоть какую-то ценность. Нет тебе покоя, нет благословения на светлые образы…
Сквозь слезы, застилавшие глаза, мутнела суть, искажаясь, плясали тени, обращаясь в истинных чудовищ. Они были повсюду, они желали его, тянули бесчисленные щупальца, извивающиеся в полном серебряной пыли воздухе. Слезы ребенка, следы безвинной боли, отраженной в преломленном свете. Как блестят они на изуродованных щеках мальчика, с ужасом смотрящего лишь на отблески пламени факелов, приближающихся… надвигающихся, так неизменно и неотступно.
В зияющей пустоте картонных стен Александр был не один. Друг или враг? У изгнанного из мира людей существа не могло быть союзников. Враг в каждом шипящем звуке, каждом силуэте, в алчущем поиске блуждающем между темно-серых каменных вертикалей.  Даже в безразличии всегда находилась страсть к уничтожению. Поступком или словом. А, может быть, и тем и этим.
Он чуть заметно пошевелился, и звук непрошенный… сухой стук хищного металла разбил оковы страха. Испуганно замерев, мальчик увидел, что в сумраке вечернем, что вползал даже в старый склад, видны очертания…. Будто луна упала с небосвода, будто смертельно была больна она, покрывшись ржавчиной из крови, на досках пола лежало полукружие серпа. Когда-то он знавал и зной палящего солнца и краски синие безоблачного неба и запах трав, теперь же всеми позабытый, в пыли оставленный, для мира позабытый, манил к себе…Ну же…. давай. А вместе с тем вливались в вздохи волнения и крики, что проникали снаружи. Жаркое пламя святой мести и не менее страшный лед обдуманных решений. Преследователи смешались в одну толпу, и споров хриплые крики перекрыли голос, что обозначал присутствие. Уже не иллюзорное, а настоящее.
Шершавая ручка серпа сама собой попала в ладонь Александра. Он даже не понимал, что делает, когда рванулся с пола, навстречу силуэту, открытому ему  не прошенным светом плененного огня.
  Юноша… в черных волосах запуталась сама царица-ночь. И страшно… воли превозмочь, слепой удаче двинуться навстречу. Черной тенью… как потом много лет спустя, прильнул он к чужой спине липкой от крови, как и его собственные бока. И песня отзвучала, как благоденствие, молчала, даруя то, что уже потеряно много веков назад.
Свободная ладонь накрыла рот Андраша, заставив шипящие звуки затихнуть. А серп, или, может быть, все-таки луна, оскалившись, ждал своего часа. Он чуял что-то, что по ржавчине ползло, наполняя воздух запахами крови.
- Тише. Они услышат. Александр просил и умолял, до ужаса боялся того, что дверь склада распахнется, и все пространство разорвется от предвещающей агонию души.
… Я говорю вам, здесь он… Не мешайте церкви, у нее на этом месте свой интерес. Да, что нам ваша церковь, когда… убийство, святотатство! Слишком много упоминаний смерти на обеих сторонах. Они уже и сами не знали, кого искали, чтобы наказать. Металось воздаяние, а вместе с ним и созерцание… Жестокости предел мерцанья и заблуждений паутина-власть. И вроде бы огни факелов притихли, удаляясь от убежища двух бьющихся сердец, святые ангелы летели прочь, будто стая охотничьих псов, разыскивая свою жертву.
… И лишь один монах, не верующий в простоту порывов, решил проверить, чтобы убедиться, на самом деле ли звереныш убежал, подстегнутый следующим по его пятам возмездием. Недрогнувшей рукою отворил он дверь, раздался скрежет… как сталь по кости. Зайдет он  долгожданной смерти в гости, или останется? Перед ним порог.
Искал мужчина, словно в саван, обряженный в рясу, не Александра, но другого. И он обрел свою цель, безошибочно различая силуэт в обманчивом свете уходящего заката.
- Ах ты… Костистый палец указал на Андраша, но в этом и была ошибка. Не успел монах закричать, позвать остальных участников расправы, как рыжий серп, лезвием свои рассекший воздух, скользнул по его запястью, отрубая кисть… Красное в сером цвете казалось нереально алым. Мальчишка, отпустивший слепого юношу и теперь дрожащий, с умирающим дыханием смотрел на дело рук своих. И пусть голос безумного разума увещевал, что так было нужно, он не мог поверить, в то, что искалечил человека… Сам…
  Страшно скрежеща зубами, монах взмахнул своим дубовым посохом, и беспощадное дерево врезалось Александру в грудь, опрокидывая его навзничь.
Да, мужчина пришел не за ним, но заберет его с собою… И крик раздался в тяжелом танго-цвете…

+1

4

Боль вспыхивает красным, вгрызается в его спину, пробужденная чужим теплом. Ему хочется застонать от этой боли, ему хочется оттолкнуть чужака, укусить его за руку, выкричать рвущееся с губ: «не трогай меня!», а потом…
…Его тело напрягается непроизвольно, свободная рука вспархивает вверх, пальцы, побуревшие от крови отца Агостино, касаются чужой ладони, обломки ногтей впиваются в кожу. Чужая рука душит текущий с его губ стон – и ему тесно в этой близости, ему душно в ней, но он заставляет себя расслабиться. Опустить руку мальчика, - не трогать. Потому что смысл произнесенных им слов все-таки пробивается сквозь завесу страха, и он понимает – они услышат…   
…За стенами сарая ревет толпа, кричат святые братья и жители деревни. Многие голоса знакомы ему, они грохочут в мозгу ненавистным прозвищем – «звереныш». И другим словом, которое он распознает не сразу. «Урод» – вот что это за слово. «Отдайте нам урода! Мы знаем, что он там!» Его никогда не называли так, и он понимает, что жители деревни, а кричат именно они, пришли сюда не за ним. Тот, кто им нужен, сейчас стоит за его спиной, и от него пахнет кровью, страхом и болью. Значит, он тоже боится, значит, он тоже изгой, и может быть… не выдаст?
Но ему не хочется верить, верить – слишком больно, слишком мучительно. Ему хочется только вырваться, развернуться и ударить – той рукой, в которой по-прежнему зажат нож. Ударить не думая, как было с отцом Агостино. Просто выплеснуть всю скопившуюся горечь, всю боль, – в одном движении, в одном ударе. Не трогай меня… Не смей!
Но прежде, чем он успевает хоть что-то сделать, со скрипом открывается дверь. И почти тут же он чувствует такой знакомый запах – грязь, кровь, гной, старые, незаживающие раны. Запах едва ощутимый пока что, но ему уже достаточно, чтобы понять и вспомнить. Это отец Игнасио, один из самых старых обитателей монастыря, но старый в данном случае отнюдь не означает слабый. Отец Игнасио, высокий и худой, почти лысый, с лицом резким и костистым, с голосом, скрежещущим, как метал по металлу, всегда вызывал у него только отвращение. Но сейчас к этому чувству примешивается еще и страх.
Когда монах входит в сарай, «звереныш» вздрагивает в руках незнакомого мальчика, паника горячей волной поднимается к горлу, топит разум, учащает дыхание. Но прежде, чем он успевает вырваться, резкое движение воздуха касается его лица запахом пыли, крови и гнили. Он понимает – монах что-то сделал, возможно, замахнулся для удара. Его пальцы судорожно сжимаются на рукояти ножа, когда чужая рука, наконец, исчезает и дает вздохнуть – резко, прерывисто.
Он не может увидеть происходящего, но может почувствовать. Он знает, секунду назад чужак что-то сделал монаху, потому что тот шипит от боли, а в воздухе расплывается запах свежей крови. Он понимает, той частью разума, что еще не до конца поддалась страху, что незнакомый мальчик, скорее всего, не знает, что отец Игнасио ищет его, «звереныша», а потому можно просто выдать его и, наверное, спастись. Он понимает это, но все равно где-то в груди, там, где бешено бьется сердце, там, где от ужаса спирает дыхание, вдруг вспыхивает теплая искорка – ему, еще, в сущности, совсем ребенку, кажется, что этот мальчик хотел защитить его. Абсурдная мысль почему-то согревает, а в тот момент, когда отец Игнасио резким ударом сбивает чужака с ног, вместе со страхом в нем неожиданно пробуждается еще одно, другое, доселе почти незнакомое чувство. И именно оно заставляет его сделать то, что еще мгновение назад он бы ни за что делать не стал.
- Отец Игнасио, - собственный голос звучит хрипло и очень тихо, но святой брат слышит его и, прижимая кровоточащую культю к груди, поворачивается в его сторону.
Еще секунду назад монах, замахнувшийся тяжелым посохом, хотел избить мелкого уродца, укрывавшего «звереныша», но теперь он забывает о нем. В конце концов, святой отче пришел сюда не за ним. А «звереныш» в это время делает шаг на встречу, - медленно, неуверенно. Правая рука его чуть отведена за спину и полы длинной ночной рубашки скрывают побуревшее от крови лезвие, так что отец Игнасио не видит его.
- Убийца, - шипит монах, тоже делая шаг навстречу, - бесово отродье! Мы подобрали тебя, полудохлого щенка, накормили, дали кров, а ты...
- Mea culpa, - шепчет «звереныш» то самое слово, что боль выжигает сейчас на его спине, - mea maxima culpa…
Он не знает значения этих слов, их дарит ему боль, но он чувствует, что это правильно. И монах тоже это знает, кивает, усмехается злобно.
Лунный свет на мгновение выхватывает из мрака две тени: высокую и худую и маленькую, хрупкую, закутанную в предательски белое. Тени, на секунду замершие очень близко друг к другу. А потом, почти одновременно они двигаются, сливаются в замахе – посох и нож – и нож успевает первым.
Влажный жар растекается по рукам «звереныша», когда стальное лезвие легко и мягко входит в живот монаха. С глухим стуком тяжелый посох отца Игнасио падает на пол, выскальзывая из ослабевших пальцев. На его руки вместе с кровью вываливаются вспоротые внутренности – твердые и очень горячие. Монах вскрикивает и сгибается от боли, наклоняется так низко, что его последнее слово, шипящее, насквозь пропитанное ядом «убийца» клеймом остывающего дыхания ложится на приоткрытые губы «звереныша». А потом отец Игнасио падает, оседает на пол стонущей грудой мяса, затянутого в старую рясу.
Черноволосый мальчишка, еще не осознавший, что убил уже дважды меньше, чем за час, весь дрожит. Что-то холодное и скользкое поднимается изнутри, сдавливает ему гортань, душит. И в эту же секунду он сгибается, почти так же, как еще живой пока монах, и его рвет желчью и кровью. Слишком много всего, больше, чем может вынести человек, а тем более – ребенок. Слабость накатывает волной и ему хочется просто лечь, лечь и уснуть или, быть может, проснуться, но толпа, привлеченная вскриком отца Игнасио, уже возвращается назад к сараю. И там, среди десятков разгневанных, распаленных погоней голосов, он с ужасом различает собачий лай.
Времени не остается уже ни на что. Он резко оборачивается туда, где различает прерывистое дыхание маленького незнакомца, садится рядом с ним.
- Нам надо бежать, - собственный голос звучит, как из-за глухой стены, - Ты сможешь встать?
Его руки судорожно ощупывают усыпанный гнилой соломой пол, потому что он помнит, что здесь, где-то здесь это точно было…
Толпа подкатывает к сараю приливом, когда он, наконец, хватается за тяжелое металлическое кольцо, вделанное в искусно скрытую крышку тайного хода. Но крышка эта очень тяжелая, он никак не может поднять ее.
- Помоги мне, - его голос, сорванный хрип, с трудом различим в криках окружившей сарай толпы, - Я не могу…
Ему приходится зажать нож в зубах, чтобы ухватиться за кольцо двумя руками. Гладкий металл легко скользит в его окровавленных пальцах, словно издеваясь, словно дразня близостью спасения и невозможностью его же.
А люди и собаки теперь уже совсем близко. Ему кажется, что он всей кожей исполосованной спины чувствует их горящие ненавистью взгляды, когда тяжелая крышка, наконец, поддается. И в это же мгновение в сарай залетает первый, брошенный кем-то из преследователей факел…

Отредактировано Андраш (2010-04-19 22:08:16)

+1

5

Моменты истины неисповедимы, и кровь терзает странность наших чувств, покуда правят бал мотивы и отрешенность тайных уз. Смотри в глаза своей судьбе. Не видишь? Я играю, забыв о краткости мановенья сна. Что будет дальше, я пока не знаю. Душа, сожженная дотла, теперь пуста. Бессмысленны сомненья, споры, все это не существенно… почти. И где-то рядом слышим разговоры о чуждости багровой сладкой лжи.
… Тупая боль в груди не давала даже вздохнуть. Оковы, пульсирующей нитью протянувшиеся под кожей,… и запах кровавой страсти, что навсегда останется с ним, оставаясь единственным спутником много-много лет. Лежа в пыли, ощущая спиной тяжесть падения о твердые доски пола, Александр не мог видеть, что происходило рядом… но ощущал всем своим существом, словно зверь… Долетали обрывки чужих слов, оброненные в вспыхивающих огнях, которым место оставалось лишь только в подсознании. И взрывы… долгожданные порывы охладевающих и странных чувств. Все ново, но только позабыто. От теплой влажности разрезаемой плоти хочется кричать, но мальчик лишь кусает губы. И сердце просит разум замолчать. Внутри что-то скребется и просится на волю, но темноте пляшущих теней нельзя рассчитывать на мимолетную свободу, что отзовется пыткою бушующих страстей.
Снаружи ветер подымался, отбрасывая пот с лица, а с нами только сон остался, которому не видится конца. Я умер? Подожди немного. Познаешь смерть, зачем теперь спешить? А дикости вопиющей к справедливости природы оставим им самим… Нам нечем дорожить. Идут года, проходят мимо ночи, становится короче день. Не от того ли нам теперь так проще? Забыты света наставленья… Ты верь, в то, что все изменить мы можем, что противоречий соткан красный цвет, что отрекаемся от царственности…, впрочем,  и тут не обойдется без потерь.
   И, страшась собственных желаний, мальчик закрыл глаза, чтобы представить теплое дыханье, чтобы остановить те волны страха, что с неумолимой алчностью взывали к его сознанию, в котором солнце почти зашло за край, но еще лучами своими озаряло недостроенные остовы жизни, так и не родившись, уже покоящиеся в руинах. В воображении все было иначе. Это происходило в ненастоящем и бесплотном сумраке иллюзий, этого не было. Но отчего тогда на судорожные проявления угасания чужого существования откликалось нечто, что было спрятано так глубоко? Отчего Александру самому хотелось… Может быть, выйти из спасительного укрытия навстречу своим преследователям? И будь, что будет… Тогда не останется возможности для сомнений, и кровь, обагрившая серую треснувшею поверхность, и кисловатый запах извергнутого чужого страдания, и еле слышное царапанье ногтей по полу в бесполезной попытке удержать рвущуюся на просторы смерти душу.
Лишь только голос, будто проникающий в сознание откуда-то извне, из непроницаемого тумана, в котором добровольно потерялось юное стремленье к свету, заставил Александр открыть глаза. Правда… Реальность… От нее не скрыться даже в бреду дрожащих образов. На какой-то момент мальчишке показалось, что ему удалось сбежать от страха и ужасов всепроникающей боли, что сладковатый аромат осенних яблок вмешивается в солоноватый привкус свежей крови, что бьется за решетчатой оградой огонек, не знающий желания пожрать живую плоть, оставив после себя лишь только пепел.
Но морок исчезает, стоит Александру посмотреть на бледное лицо в обрамлении волос цвета воронова крыла, что склонилось над ним. Кто здесь? В цветистом полумраке черно-белых снов? Два существа, по-своему несчастных…. Только сейчас мальчик сознает, что в его руке все еще зажат серп, с которого на доски капает неспешно кровь. Капля за каплей и еще немного. Интуитивно больше, чем вдумываясь в свои действия, Александр подносит проржавевшее лезвие ко рту и слизывает алую влагу. Что-то происходит, все краски потускневшего восприятия обостряются в сюрреалистичной вспышке. И голоса… голоса… опасность и тревога, снаружи бьется в злобе своей людская ненависть, готовая в следующее мгновение поглотить и растерзать два бьющихся в унисон сердца.
- Да… Роняет во всеобъемлющий ужас одно единственное слово Александр прежде чем подняться на ноги. Он присоединяется к черноволосому юноше. Взгляд ненадолго цепляется за багровые выпуклости внутренности распростертого тела монаха. Тело, уже отпустившее себя в безвременье, еще чуть заметно вздрагивало. И Александра тянуло к нему. Так хотелось дотронуться, вкусить, … но он пугается своих желаний. Вместо возможности искривленных граней, мальчик помогает открыть тяжелую крышку. Вдвоем они поднимают ее, и чернота принимает беглецов, а за спинами их уже бушует пламя, неистово мечущееся в поисках жертв. Но огню достается только отец Игнасио… или то, что когда-то было им. Мертвецам все равно, живые же не успокоятся, пока не утолят жажду смерти.
С ревом пламя разгорается, в его жаре чернеет дерево… И смешивается с голосами негодующей толпы крик пространства, ибо было уготовано юным убийцам иное… Другая судьба, так было бы лучше для многих людей, что встретятся им по пути в костяной дороге. Но к чему об этом думать?
… Куда теперь? Александр ничего не узнавал, впереди лишь незнакомая местность, полная пугающих очертаний. Не его жизнь, не его воспоминания о будущем. А под красно-желтой бушующей стихией погибает старый склад, становясь вечной могилой для мертвого монаха…

+1

6

Пока они бежали по потайному ходу, он держал незнакомого мальчишку за руку, вел его в непроглядной черноте. Всю дорогу он держал чужую ладонь в своей, а теперь, когда до выхода осталось несколько шагов – отпускает. И оборачивается к товарищу по несчастью неожиданно резко, так, что мелкие комья затвердевшей земли разлетаются из-под его босых пяток. Оборачивается – и оказывается нос к носу с безымянным мальчишкой. «Звереныш» принюхивается, жадно втягивает в себя чужой запах. Он не доверяет чужаку, не может, не помнит как это – доверять. Он хочет различить в его запахе то, что привык чувствовать от других – злобу, презрение, неприязнь. Но этого нет. Мальчишка пахнет почти так же, как и он сам. И даже это странное чувство, сладкой болью отдающееся в зубах, чувство, пробудившееся впервые только тогда, когда нож его вошел в живот отца Игнасио, - даже оно есть в запахе незнакомца. И «зверенышу» хочется протянуть руку, чтобы коснуться чужого лица, «увидеть» кончиками пальцев, но он только сильнее сжимает рукоять ножа. Ему хочется спросить у мальчика его имя, но вместо этого он говорит совсем другое, - то, что нужно сказать, чтобы вернуть чужаку долг за невольную защиту от отца Игнасио:
- Монахи ищут меня, ты им не нужен, - после долгого бега дыхание рвет грудь и голос его превращается в прерывистый шепот, сливающийся с шорохом осыпающейся земли, - Но тебе нельзя вставать у них на пути, потому что они не простят. Найдут тебя, где бы ты ни был, и убьют. Будут долго и страшно убивать. Я не знаю, что ты сделал с отцом Игнасио, но если хочешь, чтобы они не трогали тебя – так больше нельзя. Потому что люди из деревни забудут о тебе, если сможешь спрятаться где-нибудь и переждать, а святые братья – никогда…

-…никогда. А потому, я думаю…
Брат Алваро вдруг замолкает на полуслове и оглядывается. Отсветы огня, разожженного в очаге прямо посреди крохотной комнатушки, накладываются на его лицо, выхватывая из дымного полумрака то скулу, то нос, то лоб или губы. В таком свете монах выглядит старше своих лет, он выглядит строже и серьезнее. Брат Алваро оглядывается, потому что ему показалось, что он слышит шорох, слишком громкий для крыс или мышей. Но позади ничего нет и, мысленно проклиная эту жалкую лачугу, в которой он вынужден сидеть, карауля «звереныша», который, возможно, не появится здесь вовсе, монах снова открывает рот, чтобы продолжить беседу, но тут шорох раздается вновь и на этот раз получается настолько отчетливым, что сомнений в его реальности уже не возникает. Брат Алваро поворачивается и очень внимательно осматривает пол. Если мгновением раньше он был более чем уверен в том, что «звереныш» избрал другой путь, то теперь ему становится ясно, насколько на самом деле близка долгожданная добыча. Почти не осознавая этого движения, монах протягивает руку и пальцы его сами собой сжимают массивный топор, все это время стоявший прислоненным к стене. Брат Алваро ждет…

…Ожидание – секунды, пара ударов сердца, холод в пальцах и пульсирующая боль в спине. Ожидание – напряжение мышц, нервов и чувств. Ожидание сейчас – как последний глоток воздуха, перед тем как прыгнуть в бездну. Это ожидание особое, оно растекается у него под кожей колючими иголочками и, несмотря на страх, ему начинает нравится это ощущение.
«Звереныш» чувствует, что там, в комнате наверху, святые братья, которые пришли сюда за ним. Но выбора у него нет, идти ему некуда и выход здесь только один…

-…один. Хотя, я слышал, что с ним… Алваро?
На круглом лице отца Луцио отражается неподдельное удивление, когда он, войдя в комнату, замечает своего «напарника» замершим возле стены с топором в руке. Но удивление это, придававшее маленьким ярко-синим глазкам монаха выражение совершенно идиотское, почти тут же исчезает. Его будто смывает, стирает мгновенным пониманием ситуации. Отец Луцио чувствует пронизывающее воздух напряженное ожидание, догадывается, что уже скоро, уже вот-вот, но все равно не успевает…

…даже вскрикнуть, когда крышка, прикрывающая выход из потайного хода, вдруг откидывается в сторону, с грохотом ударяясь о пол. А потом «звереныш», ориентируясь на запах, на живое тепло, с безошибочной точностью находит ближайшего монаха - отца Луцио, остановившегося слишком близко. Черноволосый мальчишка замахивается, на окровавленной стали лезвия вспыхивают оранжевые блики разожженного в комнате огня, и нож с силой вонзается в ступню святого брата.
Он подтягивается на руках, вылезая из сырого плена подземного хода, а отец Луцио визжит таким высоким голосом, что становится трудно поверить что он – мужчина. «Звереныш» чувствует, что другой монах уже рванулся к нему, горячий задымленный воздух донес запах чужого движения. Времени у него почти не остается, но на одно-единственное движение – вверх и чуть вправо, почти наугад - еще хватает. И движение это, несмотря на давящую усталость, на резкую боль в спине, дается ему с удивительной легкостью, потому что сквозь страх и затравленность «звереныш» вдруг понимает – терять ему уже нечего.
Нож, выдернутый им из чужой ступни, входит в горло согнувшегося пополам отца Луцио как в горячее масло. Кровь алыми брызгами расчерчивает лицо, шею и руки черноволосого мальчишки. И ему больше не противно, сейчас уже нет. В эти мгновения ему хорошо и свободно, сердце грохочет в висках барабанным боем, а губы впервые за очень долгое время растягиваются в улыбке – чужой, полубезумной улыбке, полной нескрываемой дикой, злобной, радости…

…Брат Алваро не успевает ничего сделать и ему остается только наблюдать, как согнувшись почти пополам тучный отец Луцио медленно оседает на пол. Его дыхание, несколько последних вздохов, красной пеной пузырится на краях широкого разреза, вскрывшего шею. Брату Алваро хочется закричать, наверное, почти так же, как до этого кричал его умирающий «коллега». Ему хочется закричать не от страха – от злости. Но он молчит, сжимает губы в тонкую линию, почти ниточку, и делает шаг вперед. Топор, со свистом рассекая воздух, взмывает над его головой. И в эту же секунду поднявшийся на ноги «звереныш» резко оборачивается к брату Алваро и с губ его слетает простой, но в сочетании с дикой улыбкой почему-то жутковатый вопрос:
- Давай поиграем?
Вместо ответа, топор, крепко зажатый в руках святого брата, резко опускается вниз…

Отредактировано Андраш (2010-04-22 15:36:13)

+1

7

… Доверие… в слове этом гораздо больше внутреннего содержания, нежели пустых неспешных звуков, что заставляют нас поверить в иллюзорность мира. Оно обманывать… обманываться радо, вплетая струи чистой и прозрачной лжи. Нам в детстве только кажется, что небо в вышине все голубое, с годами серость больше набегает, и золотящийся луч солнца меркнет под покрывалом из обрывков страшных снов…
… Сюда не проникали даже отблески дневного света, здесь царствовала вечная ночь, будто заблудившись меж стен безликого камня и оставшись навсегда в плену своих метаний. Недолог путь, но кажется он вечным. В раздавленной красным закатом темно-синей тьме все приобретает тайный смысл и теряет последнюю реальность, за которую можно было бы… нет, все обречено на не прекращающиеся в круге вечном сомнения. Пока же впереди только вопросы, те самые, что не требуют ответов.
Не произнося ни слова… Куда мы… Зачем…. Что ждет за этим поворотом, укрытым сумраком агонии подыхающей в кровавом зареве любви, Александр следовал почти неслышной тенью за юношей, уводящим его прочь от криков, полных гнева, от яростного рыка огненной стихии, пожиравшей плоть иссохшего сарая. И сам что зверь, что затравленное создание природы, почуявшее смерть и близость тлена. На слова, произнесенные его слепым спасителем, мальчик молчит. Но и без звуков, рвущих тишину с неясными отзвуками боли, воображение подстегивает инстинкты.
Нет ничего достовернее образов, рожденных чистой фантазией почти невинной души, в которой все так тесно соединилось. Кажется, дрожь пробегает по телу. Но, к ужасу своему, Александр сам не может признаться себе, что это. Боязнь оказаться застигнутым толпой или всепоглощающий голод, становящийся раз за разом все сильнее. Так вспыхивают вспышки предстоящего безумства от нетерпения почувствовать солоноватый привкус крови вновь. Перед глазами вновь и вновь встает картина, написанная утраченными навсегда стремлениями в алых тонах, что, преломляясь, создают очевидную неотвратимость. Серп тускло блестит ржавым кривым лезвием в ожиданиях минутных, затем описывает почти идеальную окружность. Так четко слышится звук перерезываемого мяса, сухожилий… еле слышно трещит кость, прежде чем сустав разрушится, извергая багровую липкую жидкость. И жгучее дыхание манящего соблазна… Судороги, чтобы не дать ему распространиться по истерзанному телу, серая рубаха холодит кожу, пропитавшись кровью. В страхах своих Александр забывает о той участи, что мчится по пятам.
   Что-то, какое-то единство тянет его к черноволосому пареньку, к той скрытой силе, что ощущается даже в воздухе. Но уже сейчас к влечению этому примешивается странное чувство, которому нет описания. Вперед… вперед…
Скрипит отчаянно потайная дверь, прежде чем открыться полностью в испытания новой боли. Черноволосый юноша первым поднимается с зияющий все тем же горячим пламенем проем. Чужие запахи расцветают безумством крови. Словно цветок, развернувший лепестки, она озаряет путь, и Александр следует за пареньком… Их двое, как и тех, кто таился в этом помещении. Пречистая вера полна темнейших древних чувств и отрицает повеленье неба, в жестокости своей собравши жатву новых душ.
… Мальчик застает как раз момент, когда нож в руках его спутника поет о мести, вгрызаясь в одного из тех, кто был Александру пока что незнаком…. Пока… А рядом, будто желая растворить в блеске своем уединение момента, хищно скалится топор, что жаждет завладеть юной, но у же почившей в бездне, жизнью. Один на один. Не нужно было тихою змею таится в темноте, сливаясь с танцевавшими тенями. Это не твой бой, но соблазн сильнее. Не разум, нет, хотя два совершенно разных голоса разрывают мысли, скорее то, что послужило началом жизни самого Ремфана, явившегося в этот мир из страхов собственного Я.
Темноволосый мальчишка оказался смел. А как могло иначе быть, коль жребий уже брошен? Взрастает поглощающая краски жизни смерть, дрожит от ярости, но сердца путь свободен. Выбор есть всегда, чего не скажешь о брате Алваро, который не отрываясь всматривался в «звереныша», представляя себе в упоении последующую за этой секундой расплату. Слова в окраске сумасшедшей не находят отклика в его сознании, он не придает им смысла. Наоборот, чего казалось проще. Вот перед ним щенок, в союзниках которому один лишь нож. Отец Лусио пал жертвой своим же заблуждениям. Не стоило недооценивать этого худенького паренька. Но он…. брат Алваро не таков, он подобен Богу, и, как всевышний, вправе творить справедливый суд. И только бескрайняя пучина тяжкой боли станет для мальчика… отступника, для которого искупления не будет, если только кровью.
  Как много сил вложил монах в удар, с какой поспешностью хотел он поскорей покончить со слепым ребенком, в облике чьем ему видел сам Дьявол. Но кое-что он упустил. Тень безликая звериным шагом обошла его сзади и тварью хищною оборотилась. Александр прыгнул на Алваро, и зубы его, острые словно собачьи, впились монаху в шею. Крик нечеловеческий… Ибо близка оказалась артерия… перегрызть ему горло… Но монах силен. В страшной агонии размахивает он своим топором, а тот, повинуясь хозяину, рубит воздух, крушит все, чего касается его остро отточенное лезвие . А Александр все ближе прижимается к мужчине. Рот наполняется живительным нектаром, что все его тело заставляет трепетать. Брат Алваро пытается избавиться от существа, ворующее его дыхание еще при жизни. Конвульсивно скрюченные пальцы лишь чиркают по пепельным волосам своего убийцы, но тщетно… Капля за каплей… поток уже не остановить, топор падает из ослабевших рук, и монах тяжело оседает на колени. Взгляд его уже затягивает пелена, но мужчина продолжает всматриваться в «звереныша», будто ища помощи. А бледные губы шепчут последний вопрос, но звуки эти теряются в влажном радостном дыхании Александра, который с упоением поглощает его тело. На разрезанном от уха до уха рту играет страшная улыбка… И чернота, внезапно явившая себя из живота мальчика, ликует вместе с ним, пока не исчезает, спрятавшись обратно.
Наконец, Александр отпускает монаха, и тот, больше не тревожим, засыпает вечным сном. Рукавом рубашки мальчик пытается вытереть лицо от крови, но только больше оставляется красных разводов….  Теперь сомнений и страхов стало меньше.
- Ты был прав там… в темноте. Но обратного пути нет. Ведь так? Голос уже больше не дрожит…

0

8

Медленно-медленно падает на пол прядь угольно черных волос, отсеченная слепым взмахом топора. Отсветы пламени вспыхивают на ней бликами, даря иллюзию уже потерянной жизни. Эта прядка, взвизгнувшая болью спина и мгновенно сорванное дыхание – вот и все, чего удалось добиться святому брату в последние минуты его жизни, потому что «звереныш» не пострадал.
Конечно, если бы не вмешательство чужака, он бы не выжил. И он это знает. Но сейчас он не хочет об этом думать. Не может, потому что звуки… эти звуки…
…хрипы, вдавленные в чужое горло крепкими зубами, четко различимые влажные звуки глотков, булькающий крик, угаснувший в шепоте чужого дыхания и последние слова святого брата, так и оставшиеся неразличимыми…
…они затягивают. Зовут за собой туда, куда ушел убитый монах. Мерзкие звуки, страшные звуки, но они искушают.
Огонь, разожженный святыми братьями, постепенно затухает и тени, танцующие на стенах, становятся больше и длиннее. А задымленный воздух постепенно пропитывается новым запахом – горелая плоть, горелые волосы. Умирая, отец Луцио упал так, что голова его оказалась слишком близко к огню, и теперь часть его лица медленно обугливается.
«Звереныш» вбирает в себя и этот запах, такой же тяжелый, как и вонь распотрошенного тела брата Алваро. Желудок сжимается в тугой комок, но спазм быстро проходит. Под кожей маленького убийцы разливается тепло, горячей волной подкатывает к сердцу, к мозгу. Незнакомое чувство, сильное, властное, как инстинкт, приятное и чем-то постыдное одновременно, спутывает его мысли, топит их в алом тумане. Нежным, вкрадчивым шепотом прокрадывается в душу, приказывая, умоляя, требуя только одного – убить спасшего его паренька, сейчас, немедленно. И не ножом, «звереныш» чувствует, что сталь стала бы помехой, преградой к таинству смерти. Нет, ему хочется сделать это руками, зубами, почувствовать под пальцами чужую угасающую жизнь, впитать кожей умирающее тепло и… 
…Меж угольно черных бровей возникает четкая морщинка, и он резким, нервным жестом прижимает руку ко лбу, словно желая стереть все эти мысли, эти желания, неправильные, страшные, но такие манящие. На бледной коже остаются алые разводы, а он не может сосредоточиться ни на чем другом, кроме оглушающего биения собственного сердца. Запах крови сводит с ума, вонь паленой плоти, волос и костей скользит по горлу спазмом тошноты и ему хочется ударить, но не кого-то другого – себя. Пощечиной, сильно, наотмашь, чтобы выбить из головы это искушение, эти мысли, ядом проникающие в сознание, потому что нельзя, нельзя, нельзя…
Ведь безымянный мальчик спас его, помог тогда, когда все остальные, от которых и раньше было мало проку, отвернулись окончательно. Как же можно теперь не просто желать убить его, но жаждать этого всем своим существом? Беспричинно и так просто – захотелось и все. Чужое, все чужое и даже мысли… Беги от меня, маленький братец…
Вопрос чужака повис в воздухе, так и не принятый замутненным жаждой убийства сознанием «звереныша». Молчание, прерываемое только потрескиванием огня в очаге, сейчас кажется ему могилой – его собственной и этого мальчика, чьи стремления, желания, инстинкты так похожи, так близки…
…«Звереныш» вдруг резко дергает головой, словно отказываясь от чего-то, что слышит только он один. Делает шаг назад и поскальзывается в луже остывающей крови, но все же не падает, только ругается – шипяще, грязно, зло. А потом поворачивается на запах, на память и пинком отворачивает уже хорошо подгоревшую голову отца Луцио от огня.
- Старая вонючка, - шипит он, не видя, не зная того, как медленно и легко сходит опаленная почерневшая кожа с изуродованной огнем щеки мертвого монаха, - сдох уже, а все равно нет от тебя никакого спасения…
Несколько нетвердых шагов и он оказывается у двери. Вдыхает ночь и лесную свежесть, вбирает в себя эти простые запахи жадно, как голодный. И алый туман уходит, затаивается где-то в глубинах его подсознания, выжидая другого, более подходящего момента. А потом до «звереныша» доходит задавленный тишиной чужой вопрос.
- Да, теперь пути назад нет и для тебя тоже.
Он стоит, прислонившись к дверному косяку – тоненькая фигурка, в неудобном широком ночном одеянии, некогда белом, а теперь испятнанном землей и кровью. Не осознавая, поигрывает ножом, а собственный голос, усталый и тихий, кажется ему постаревшим и чужим.
- В этом доме никто не живет, но монахи знают, что выбраться из тайного хода можно только здесь. Поэтому обязательно придут сюда и уже скоро, я чувствую их. Жители деревни, наверное, будут с ними заодно, потому что там, - взмах руки с зажатым в ней ножом в непроницаемую тьму за дверным проемом, - я слышу собачий лай, а у святых братьев нет собак.
- Путь у нас только один: через лес и реку, на пустырь. Вчера там были цыгане и если они еще не ушли, если мы успеем…
Он замолкает, потому что все остальное понятно без слов.

0

9

Утерянная жизнь просачивалась сквозь сомкнутые веки, но не было желания даже удержать ее. Говорят, что только в свете находится то, что движет миром, говорят, что безумны остывающие звезды, что в бренности есть свой тайный смысл. Но молчит мертвец, скалясь обгоревшими губами в небо, голос его подобен сотни брошенных на произвол судьбы стенаний, наполняет он пустоту, образовавшуюся от человеческой злобы, от зависти, очерняющей кровавыми нитями сердца, от слепой веры в заблуждения, которые способны не только поработить разум, но и вскрыть рану перемешивающихся с болью страстей. В огне святой церкви сгорали, обращаясь в пепел, обрывки слов, начертанных на стене неисчислимым количеством жертв, чьи тени всегда позади познания. Они не могут показать свои страдания, но крики их вечны… Как и заблужденья веры. Мы все равны перед Судом… Скажите это брату Луцио или брату Алваро, их души навечно порабощены сомнениями жестокости нашей жизни, их голоса сливаются с криками тех, кто давно перешагнул грань, отделяющую пожирающий самого себя свет и рождающую образы иллюзий смерть.
  Никто не сможет вернуть нам наши души. Никто не вернет нам хрустальные грани детской мечты, разбитые вдребезги обстоятельствами правды. Что есть она, когда вокруг столько лжи, что поневоле начинаешь верить обману, ибо только он предоставляет нам мотивы того, чему еще только предстоит произойти? Бессмысленно бороться… Можно только покориться течению реки, вода которой больше напоминает кровь…
Кровь… Она повсюду. И на губах, как воспоминание немыслимого момента, когда зверь сильнее воли человека… И на полу, медленно вытекает она щупальцами пульсирующего багрянца из тела, лежащего ничком… И в пламени угасающего огня извиваются кровавые змеи, предчувствуя безумие этой ночи… И в отдаленном свирепом лае своры собак, идущих по следу своей добычи, которая казалась им не более, чем загнанным олененком… ему не избежать вакханалии смерти, ему не будет спасения, хотя, в покое тоже есть своя награда.
  И Александр сбрасывает с себя путы очарования недавней смерти. А очарование казалось столь крепким, что разорвать его было так непросто. Запах паленого мяса дразнил червя,  заставляя сознание мальчика уходить куда-то в темнейшие углы его подсознания. И несколько секунд так оно и было… смерти подобен транс, уводящий личность человека в небытие… и разбудили Александра от грез жестокости, когда хрустят чужие кости на зубах, когда бескровные губы молят о пощаде, когда ты властен над жизнью и так хочется, чтобы агония ее длилась дольше…., слова черноволосого юноши, наполненные злобой и желанием… 
Александр его понимал. И боялся своего понимая. Пока что он мог вернуться к свету, но чем больше пытался сделать это, тем больше ужасался собственным мыслям. Что делал он? Нет! Это все неправда! Ложь! Ложь! И тут же тихий шепот, обещающий забвение, как только вновь прольется кровь через перерезанные вены. Мальчик хочет не слышать его, этот голос, принадлежащий ему самому, но десятилетия спустя, но не может. Снова и снова повторяются слова, эхом бьющие по сознанию.
Ты еще здесь… Но уже там… И ты не одинок в поисках истины, что немного приоткрыла черную вуаль, позволив этим двум монахам упокоиться без мира.
- Ты чувствуешь приближение погони? Говори, говори громче, чтобы заглушить этот шепот, сводящий тебя с ума. Отойдя от распростертого на полу брата Алваро, словно боясь, что мужчина оживет и потребует назад свою украденную жизнь, Александр подошел к слепому юноше, стоящему у дверного косяка. В вопросе был интерес, желание познать своего спутника, с которым в эту ночь надлежало разделить феерию нестерпимого наслаждения болью.
При упоминании цыган мальчик вздрагивает. Он знает, что по милости этого народа обречен на вечное изгнание, быть посмешищем для людей, чьё понимание ограничивается лишь похожестью безликих масок. За какое преступление теперь наказан он? Что-то подсказывает Александру не идти на поводу темного желания мести… Но шепот собственного Я сильнее. Он отравляет его душу ничуть не хуже, чем стремление Андраша почувствовать смерть в ее проявлении, липкой от свежей крови.
Вспомни… вспомни… кочующий табор без веры и родины… тебе всего лишь пять лет, темная женщина, наклоняется над тобой… в память отчетливо врезался блестящий золотой зуб… она тычет тебе в грудь узловатым пальцем, руки ее увешаны многочисленными перстяными… тебе больно, ты зовешь свою мать… А цыганка, будто ворона, что-то каркает, ухмыляясь золотом…
-  Тогда идем же, пока нас не поймали. Кажется, Александр уже пришел в себя, но тоже всего лишь обман. Страх никуда не делся, но ведет его вперед дорога, с которой теперь уже не свернуть. Оставь себя, оставь свою душу… поздно просить о милости. Мальчик не знает, куда идти в этом незнакомом ему мире и оборачивается к другому юноше… И ночная тьма поглощает обоих.

0

10

Ветки хватают его за одежду, царапают кожу, хлещут листьями по лицу и телу. Корни бугрятся над влажной землей, бросаются под ноги. И лес кричит в спину голосами монахов и селян, лает взбесившимися голодными псами. Лес этот – враг. Злой, бессердечный, холодный.
«Звереныш» не солгал мальчику, который сейчас бежит чуть впереди. Он и правда слышит их, тех, кто идет по их следам. Он знает их запах, чувствует его. Они пахнут непролитой кровью, гнилым дыханием, жаждой и голодом. И они там – позади, с боков, впереди, - везде, а лес – их пособник.
Воздух горит в груди, бьется болью о ребра, стекает в желудок солоноватой горечью. А ноги… Его ноги теперь сами по себе, потому что он уже почти не чувствует их. Слишком устал, слишком давно они продираются через лес, слишком далеко осталась ветхая лачуга, приютившая в своей обгорелой утробе два остывающих трупа. И ему хочется остановиться, сказать: «Все. Не могу больше. Не могу». Но он молчит и продолжает поднимать и опускать ноги, путаясь в полах длинной ночной рубашки, уже не веря, что лес этот когда-нибудь закончится. И вдруг:
- Стой! – задыхаясь, «звереныш» проталкивает это короткое слово меж онемевших губ, но поздно.
Дикий лес теперь позади и они, исцарапанные, заляпанные грязью, чужой кровью и травянистой  зеленью, выскакивают на маленькую поляну. Рядом река бурлит серыми волнами, пузырится мутной водой. А на берегу стоит человек. Он еще не старый, но уже далеко не молодой, в грубой одежде, человек с простым открытым лицом и ясным взглядом. Его запах - парное молоко, свежескошенная трава, пот и жар - течет в ноздри черноволосого мальчишки. И ноги его в эту секунду будто врастают в укрытую мокрой травой землю, на руках словно виснут пудовые гири. А память взвихряется тысячами ярких картинок, и на каждой из них он – Вито, деревенский кузнец, один из немногих людей, кто действительно относился к нему хорошо. 
- Я… теперь… враг? – каждое слово «звереныша» через вздох, потому что дыхание сорвано бегом.
- Ты – божье дитя, - голос, чужой и родной, звучит по-прежнему тепло и чисто, искренне до боли, до жути.
И человек, деревенский кузнец, часть обезумевшей толпы, идущей по следу, и единственная теплая искорка в жизни затравленного мальчишки, присаживается на корточки и протягивает к нему руки. В груди «звереныша» что-то обрывается – тоненько, но так невыносимо. Нож выпадает из окровавленных пальцев, с тихим шорохом теряется в густой зелени живого ковра из трав. Черноволосый мальчик давится всхлипами, не слыша себя, замирает на мгновение, а потом бежит вперед, к нему, к Вито, забывая о бьющемся позади маленьком сердечке своего спутника.
Руки его, тоненькие, гибкие, обвиваются вокруг шеи мужчины, сам он прижимается к нему так сильно, словно хочет врасти в чужое тело, спрятаться в нем. 
- Ты божье дитя, - шепчет кузнец ему на ухо, целует в горящие щеки, в спутанные волосы, обнимает так же крепко и бережно, - но тот, кто с тобой – чудовище. Он убил Матильду, он убил мою сестру – ни за что, просто так. Он – не человек.
«Звереныш» замирает в чужих руках. Ему вдруг становится так холодно, так больно от слов Вито, потому что…
…острое лезвие входит в живот отца Игнасио и так горячо рукам от его крови, так сладко внутри от его стонов… и визг отца Луцио несется по нервам сумасшедшими импульсами, его жизнь тает на кончиках пальцев, на блестящей стали… а маленькое сердечко, что бьется всего в нескольких шагах, там позади… как хочется достать его, вскрыть ребра, вывернуть их и выгрызть эту крошечную мышцу зубами прямо из влажного жара чужого распоротого нутра…
…ты - божье дитя…
…нет, я такой же, как он – думает «звереныш» и ему хочется заплакать, вот так просто и по-детски, но он не может. Ему нечем. И тут же приходит другая мысль: не такой, я хуже, чем он, хуже, потому что…
- Прости, - почти не осознавая, он покрывает щеку Вито россыпью мелких поцелуев, легких и едва ощутимых, размыкает объятия, гладит чужое лицо снова и снова, словно желая запомнить его, впечатать, вжечь в собственную память, - прости, прости, прости…
А потом в руках мальчика просыпается чужое знание, чужие навыки, потому что сам он никогда прежде такого не делал. Пальцы, ладони – они словно сами знают, как надо взять, как повернуть – резко и сразу, чтобы до хруста, до изумленного вздоха, до гаснущего взгляда. Чтобы убить, просто свернуть шею деревенскому кузнецу, доверию и собственной человечности.
Вито, на лице которого так и застыло простодушное изумление, медленно оседает на землю и вместе с ним опускается на колени «звереныш». Он не отпускает голову кузнеца, не может отпустить. Прижимает к груди, гладит непослушные вихры черных, жестких волос и плачет – беззвучно. Воздух душит его, дыхание травит, разъедает губы нерожденными криками, и все, что он может теперь – это снова и снова захватывать ртом воздух.
Тело Вито становится слишком тяжелым для мальчика, и он отпускает его, ложит в нежную зелень, как на чистую простынь. А потом, сам уже стоя на коленях, медленно сгибается до тех пор, пока не касается лбом груди убитого. И крик, тот самый, что душил его все эти годы, рвется с его губ, в кровь сдирает гортань, чтобы вытечь в ночь уродливым задушенным стоном сквозь стиснутые зубы…
…Ты – божье дитя…
…Где-то в лесной темноте ревет погоня, наступает на пятки маленьким беглецам обезумевшая толпа. Тут и там мелькают тревожно близкие огни факелов, доносится истошный собачий лай. Где-то там, за границей боли и отчаяния остался незнакомый паренек, и «звереныш» по-прежнему слышит биение его сердца. И ему кажется, что погоня эта для него закончилась, - сейчас, когда свобода так близка…
- Мальчик, - его голос,  старческий хрип, безжизненный и мертвый, заглушен телом Вито, но все же различим, - Ты слышал, что он сказал. Мне пришлось сделать это за тебя… ложь! за себя! ради себя!.. А теперь ты… убей меня…

Отредактировано Андраш (2010-05-04 22:53:37)

+1

11

Природа живет своей жизнью. Отдельно от людского мира, но всегда вместе. В пространстве нет единых ощущений, нет постоянства отравленных смертью мыслей. Зыбкие тени да скелеты черных деревьев, а внутри пустота. Даже извечный спутник беглецов – страх молчал, спрятавшись где-то глубокого в подсознании, скорчившись в агонии звериного голода. И, обрамляя картину пахнувшего старой опавшей хвоей безумия, стонала тишина, все еще пытаясь заполнить собой пропасть потерянных стремлений.
  И сейчас Александр, бегущий, не разбирая дороги, не слышит ничего, кроме нарастающей в его теле боли. Тонкие иглы стального счастья пронизывали плоть насквозь, хоть это был не более чем призрак будущих деяний, не более, чем тень бесплотная, рвущая на части и без того израненную камнями плоть. Нет пути назад, но и впереди их не ждет ничего. И в чужих страданиях они будут вечно искать замену своей жизни. Так уж ли важно, кто выйдет из покрытого зловещей темнотой леса? Будут ли это двое мальчиков, напуганных собственной сутью, или же их настигнет неумолимый рок? Страдания никогда не закончатся, никогда не прекратит петь свою печальную песнь сонм призраков из прошлых времен. И пустыми глазницами на выбеленном песками черепе ухмыляется неполная луна. Ее лишенное разума лицо светится блеклым счастьем предчувствия крови. Дайте мне жертву, у вас не осталось ничего, кроме меня. Ни дома, ни семьи, ни души… обожженные обрывки воспоминаний. Слов обещаний не разобрать, их залила алая горячая кровь. И вкус надолго останется на ваших губах… Навсегда, навсегда. Вот о чем пела безумная луна – мать своих проклятых сыновей. И Александр верил ей. И шел за ней, пока деревья не расступились, и беглецы не оказались на залитой цветом умирающего желтого сияния поляне. Лихорадочные оттенки гниения, и тело еще дышит… чувствует. Но движения воздуха приносят не облегчение, а новые муки. Река, перерезающая поляну, будто сеченая рана, источает затхлый смрад мутной воды.
  И в обманчивом свете кажется, что гной сочится из-под земных покровов. Трупный яд. Ты еще не забыл, Александр, свой давний сон… сон во сне, явивший такую мертвую смерть в одном из самых своих отвратительных обличий. Вскрытая бледная и почти бескровная плоть, пожираемая белыми личинками мух. Жизнь на смерти. Кое-где мясо уже отошло от костей, и теперь их острые очертания видны на разлагающемся теле. А когда-то по темным венам текла ясность существования… Когда-то ты думал, что что-то чувствуешь, но теперь, прикасаясь холодным пальцами к впалой щеке, уже почти превратившейся в твердый воск, ты понимаешь, что это не так. Только покой вечен во времени. Только статичность.
… Здесь есть еще кто-то. И его присутствие в этом обагренном кровью, страхами и злобой месте кажется чем-то посторонним, чуждым, ибо в атмосфере летних ветров, окружающих его, содержится столько света, что Александр отступает в спасительную и ставшую такой родной тьму. А его спутник неожиданно срывается с места навстречу этому человеку. Остановить его? Мальчик и рад бы, да не может, потому что скрежещущая по чувствам злость заставляет его оставаться на месте. Слова… речь… Человек называет его чудовищем. И он, наверное, прав. Александр молча смотрит на то, как худенький юноша прижимается к кузнецу, словно к пустоте из невыносимого света. И к злобе примешивается до боли знакомая нота ревности. Почему у него не было никого, к кому можно было бы испытывать хотя бы доверие? Ненависть, издевки, спрятаться в старом родительском доме, чтобы не нашли, чтобы снова камни не летели в познавшее так рано страдания тело.
  Но что-то происходит там… у берега мертвой реки. В беснующихся тенях Александр не может различить дыхание смерти, но ощущает перемены. И от них просыпается черная тварь, в которой находится частица его собственного я, обрывок души, остающийся в ней навсегда, даже когда сам Ремфан теряет ее в бесконечной череде ночей. Медленно он покидает свое временное пристанище и идет к двум силуэтам… Белое на чернильной воронке убийства. Тонкие губы оскаливаются в подобие улыбки, и становится еще заметней щель разрезанного рта. Стоя над живым и мертвым Александр будто бы становится старше, что в нем меняется. Но тут же исчезает, стоит мальчику услышать хрипящие слова его темноволосого спутника.
- Идем же, идем скорее. Рука Александра сначала осторожно ложится на плечо юноши, прильнувшего к телу одного из преследователей, что без сомнений заслуживал того, что с ним произошло. Но что-то холодное… цепкое, словно пробегает от слепого мальчика к нему. И пальца Александра сжимаются, впиваясь в тело божьего дитя. Кажется, кузнец называл его так… Но в темноту вливается свет от огня. Погоня близка, близки наши страдания.
- Оставь его! Просит ... умоляет Александр, и голос его эхом отражается откуда-то из глубины груди. Трещат сухие ветви, колышутся тени…  Люди, живые души вокруг. Они не оставят своим жертвам ни единого шанса. Поздно… Рок догоняет их. Изначально не было смысла противиться судьбе… Чернь приближающихся, блестит золото… И огонь факелов вырисовывает во мраке смуглые лица. Цыгане. Четверо молодых мужчин.
Что-то замирает в сознании мальчика. Секунда дрожит, замедляя мгновение.

+1

12

Понимание того, что он только что совершил, убивает его, но очень медленно. Убивает изнутри. Выстилает холодом, сжимает безысходностью, давит необратимостью. А глаза, выжженные, несуществующие, пустые, помнят, как должно щипать под веками, как должен растечься мир, тот мир, которого тоже больше нет, который когда-то поглотила тьма. Щеки помнят, как медленно должны скользить по ним капельки соленой влаги. Губы помнят, как эти капельки должны замирать на них, а потом срываться вниз, разбиваться в тишине, исчезать навсегда.
Ему хочется заплакать. Просто по-человечески заплакать и, быть может, еще закричать. Но он не может. Он увечный, он калека, он «звереныш». И ему прекрасно известно, что душа его, его разум изломаны, извращены, болезненно выкручены гораздо больше, чем тело. Пути назад нет. Путь назад – это выдумка, это сон. Он – «звереныш». И больше никто. Не человек и уж конечно не божье дитя. Вито ошибся, всегда ошибался в нем, потому что любящие глаза слепы больше, чем выжженные.
А он знал, чувствовал, что в этой жизни ему нет места нигде, - никто не примет его, никто не согреет, никто не защитит. И это правильно. Потому что такие, как он и его маленький спутник, не имеют права на жизнь до тех пор, пока не вырвут это право когтями и зубами, пока не выгрызут его из горла толпы, в которой не различить уже врагов и любимых. Теперь он понимает это ясно. И понимание это - последнее напутствие Вито. Без единого слова, в податливом хрусте позвонков, в разбитом надвое выдохе, в остывающем на земле теле, - последнее и самое важное.
Липкая, нахальная сырость ползет от реки, льнет к лицу мокрой тряпкой, забивает ноздри, душит кожу. Сырость пахнет смертью – старой и грязной. А земля под коленями, мягкая, рыхлая, пахнет болью. И ветер носится над ней, над землей, гладит и гладит ее, будто успокаивает, будто жалеет. Ветер этот пахнет людьми – грязью, кровью, жестокостью. И собаками, которые пахнут чище людей – просто голодом. «Звереныш» вбирает в себя эти запахи, и они вытягивают его наружу, в ночной лес, в безумную тьму. Ему не хочется возвращаться, но чужие пальцы, до боли сдавившие плечо, тянут его назад сильнее, чем запахи. Те самые хрупкие детские пальцы, от которых еще мгновение назад он ждал смерти, ждал свободы. И вот теперь… 
…Ему никак не удается заставить уставшее тело работать. Суставы, как проржавевшие, не желают разгибаться, все мышцы ноют, подергивают болью, как гнилые зубы. Ему очень трудно встать, но все же он поднимается на ноги. Молча. И чувствует их только тогда, когда начинает разгибать чужие пальцы, освобождая свое плечо. Цыгане. Сколько их тут, ему не известно, но запах – дым костров, тонкая смесь аромата степных трав и старых вещей, человеческого и конского пота, - не оставляет сомнений. Однако, что-то не правильно в этом запахе. Черноволосый мальчишка, так и не обернувшийся к цыганам, втягивает воздух носом, чуть поводит головой, принюхивается. И не столько понимает, сколько видит там, в вечной тьме за преградой собственных обугленных век…
…Рыжее пламя, рыжие блики, - на кольцах, браслетах, ожерельях. Блики танцуют, украшения позвякивают, когда она поднимает руки или поворачивает голову. Она сидит у костра, окруженная тьмой, и всматривается в огонь. На ее юбке, старой, давно выцветшей тряпке, пыль всех пройденных ею дорог. Волосы ее будто присыпаны пеплом, - серые, жидкие, седые. Она смотрит в огонь и едва заметно двигается. Вперед-назад, вперед-назад. Ржавые отсветы выхватывают из черноты то ее лицо, сморщенное, словно печеное яблоко, то обнаженные груди, два пустых высохших мешка морщинистой кожи, то глаза – черные, острые, пронзительно ясные…
…Видение исчезает. Оно длиться не больше мгновения и тает, едва успев обрести четкость. «Звереныш» никогда прежде не встречался с этой старухой, он не знает, кто она, но на губах его само собой рождается чужое, чуждое его языку имя:
- Кхамали… 
- Да, - вдруг отзывается из тени один из стоящих на берегу цыган, - Кхамали. Все верно.
- Наша лодка рядом,  - подхватывает другой, - только надо торопиться, потому что они ближе, чем кажется. И ты знаешь это, гадже.
«Звереныш» кивает, он действительно чувствует, как на самом деле приблизилась погоня, но не спешит. Он понимает вдруг, что выбор пути зависит уже не от него и оборачивается к безымянному мальчику, к которому теперь прикованы четыре горящих нетерпением темных взгляда. И на высеребренной лунным светом поляне, потревоженной людскими криками и собачьим лаем, сходятся незримые линии несуществующих жизней, чтобы либо разойтись в стороны, либо слиться в единое целое. Здесь и сейчас.

0

13

Остывший ветер. Как долго будешь ты еще наполнять собой сведенную судорогой грудь, унося в потоке воздуха яркие мечты и оставляя вместо них лишь только пепел? Остывший ветер… Ты приносишь с собой разочарование и одиночество. Даже боль уходит, она неверна тому, кто так легко поддается искушению кровавого идола. Остывший ветер. Шепчут губы, но иглы пламени вонзаются под кожу…
И темнота дрогнула. Сквозь ее разорванный полог изливалось расплавленное золото. Проклятое. Черное. Завораживающе блистающее своей нестерпимой красотой. Их было не четыре. Намного больше. И тянулся вслед за цыганами след красной паутины… Так было до, так будет после. Нам же только остается встать на распутье… встать посередине, чтобы нетерпеливая всепожирающая судьба смогла настичь нас. Бежать дальше не хватало сил. Впереди безгранично воцарился мертвый лес. Иди по нему, и заблудишься в своих снах. И нет пути назад. Еще никто не смог выбраться из этого леса, в котором даже деревья несли отчетливый отпечаток смерти. Все тропы, манящие кажущейся безопасностью, вели в темноту пропавших мечтаний. Там не было место даже кровавой страсти. Только равнодушие, что губит сильнее любого порока. Забыты мы, отвергнуты… Странное восприятие реальности. Будь проклят этот лес со его живыми тенями сотен неприкаянных душ, будь проклята река, в водах своих цвета мертвого… цвета страшного несущая лишь горечь далекой утраты…
  Беглецам не оставалось ничего. Выбора не было. Но у кого из нас есть выбор? Прописные истины на самом деле оборачиваются слезами. Мы не умеем прощать, мы возводим крепкую стену из уверений, что виноват кто-то другой… не мы… Жизнь продолжается. Кошмарная жизнь, не имеющая право на существование, но, вопреки всему, рождающаяся снова и снова из соленых капель обмана. Хотя для кого-то она обрывается, так и не начавшись….
   Порывы ветра становятся настойчивей. Рыча, словно голодный зверь, рвет он ткань пропитанной кровью рубашки. Мальчик стоит, не двигаясь. Пепельные волосы норовят упасть ему на лицо и закрыть глаза, в которых нет больше света. Он узнал их. Он чувствует враждебный запах лжи и боли. Под цветастыми рубахами бьются сердца. Они такие живые… Цыгане кажутся намного ближе, чем погоня.
Ветер, ветер, ты обманываешь меня. Не пой своих заунывных песен. Не приноси сюда гул голосов, сливающихся с собачьим воем. Не останавливай меня, пока еще могу я дышать, пока могу чувствовать. Молчит ветер. Он всего лишь посланник, ему безразличны двое мальчишек, жмущихся друг другу в поисках поддержки и единства, но обретающих неразрывную дружбу со смертью. Мечта… Нет ее, забудьте. Все эти сладкие грезы тонут во тьме проклятого леса. Каждому в итоге достается то, что должно, а не о чем он просит бессонными ночами. Стальная правда на конце ржавого лезвия серпа.
  Имя… Сказанное черноволосым мальчиком имя ничего не говорит Александру. Для него теперь не существует разницы иссохших истин. Но на звук чужого голоса откликается нечто иное…
Ты помнишь свою мать? Да, ты помнишь ее. Чувства и слезы, когда она смотрела на тебя и видела лишь безжалостное напоминание о своих ошибках. Ты всегда был для нее никем. Только неискупимой болью. А знаешь, кто заставил ее страдать? Не ты, чье лицо исполосовала человеческая ненависть… Теперь ты видишь? Дай волю своей ненависти, дай серпу вспороть темную кожу. Посмотри, что внутри них. И яд их крови прольется на черную землю. Александр дрожит… Его касается чье-то дыхание. Нет, нет. И мальчик видит того, кто никто кроме него узреть не может. Призрачная фигура склонилась над ним. В переплетении белых теней можно различить даже клетки на небрежно наброшенной рубашке… Александр чувствует удушливый запах табачного дыма. Призрак из того времени, когда от его души не останется ничего. Ремфан. Да, это Александр, но старше. С ужасом мальчик понимает, что с рук мужчины, стоящего перед ним, капает кровь. Но она эфемерна и исчезает, стоит лишь каплям достичь земли. Ремфан улыбается самому себе, а в щели разрезанного рта мелькают острые зубы. И от этого Александру становится еще страшнее. Ничего нельзя изменить. Руки призрака холодом обжигают мальчика, когда Рем что-то вкладывает в его ладонь.
  Почувствуй себя через смерть… Последние слова, и Ремфан исчезает, оставив Александра в смятении и страхе. В руке его, как прощальный подарок, серебрится серп, лезвие его безупречно, на нем не осталось и следа ржавчины, будто металл проснулся и возжелал вновь испробовать вкус крови.
- Не нужно идти за ними! Там боль, там смерть. Мальчик ощущает на себе жаждущие взгляды, но преграждает путь своему спутнику, не желая принять свою судьбу. Но только все его слова растворяются в нетерпении алчного идола. Да, Александр, ты прав. Там тебя не ждет ни тепло весенних дней, ни даже отблески былого счастья… А что ожидает тебя и черноволосого мальчика, если вы останетесь на поляне?
Так или иначе ты сделал свой выбор, от которого ничего уже не зависело. Один из цыган подходит к ним и берет за руку слепого юношу.
- Быстрее! Торопит цыган, и Александр идет за ним. Не хочет, но прячет свое оружие от мужчин, сопровождающих их к лодке, что покачивается на волнах мертвой воды…
Через какую-то минуту поляну заливает свет. Но не луна тому причиной, а десятки факелов. Погоне не досталась жертва, погоня негодует… Толпу людей скрывает  туман, ибо переломлено мгновение, в котором больше не осталось смысла. Позади ничего не остается ничего.
  Лодка неспешно проплывает мимо висельницы. И даже отсюда можно услышать, как скрипят веревки, как в дымке раскачиваются тела. У них не было лиц, у них не было времени, у них не осталось ничего.  Река меняет цвет, и мутная вода ее окрашивается в красные подтеки. С балки висельницы срывается черная тень, обращаясь в птицу. Ворон… Он тоже давно мертв и смотрит на проплывавших мимо людей пустыми глазницами белого черепа. Александр осторожно подходит к борту. Что там? В темных водах? И кажется мальчику, будто в красной тьме обретается вечность. Нет сил долго смотреть в водоворот из снов…
- Как тебя зовут? Александр не смотрит на смуглые лица цыган, высматривавших что-то в ужасе оживших страхов. Сейчас он пытается запомнить лицо черноволосого мальчика, который был так же одинок, как и он сам…
Ветер, ветер, остывший ветер…

+1

14

Река плещется под днищем лодки, лижет округлые деревянные бока, всхлипывает каждый раз, как весла вгрызаются в ее мутную глубину. Как будто ей больно, как будто хочет закричать, но терпит и только изредка… И не стонет даже, нет – плачет. Словно хочет предупредить, а не может – нет ни языка, ни губ, которые могли бы сказать, как нет тех ушей, что могли бы услышать. Река, немая страдалица, все знает и все терпит.
«Звереныш» сидит у борта лодки, поджав колени к груди. Ему больно, потому что когда лодку качает, он прикасается спиной к твердому дереву, и свежие порезы кровоточат. Но эта боль – сладкая, эта боль – нужная, потому что она – все, что осталось ему от жизни.
Белесыми лентами стелется над водой туман, пробирается в лодку, ласкает лицо. Его хочется пить, этот туман, пить, как холодное молоко в жаркий день. И, кажется, был бы он так же приятен на вкус, кажется, освежил бы и мысли вместе с телом. Хочется… да нельзя. Многое теперь нельзя, многое ушло навсегда. За это время, недолгое, но ему показавшееся вечностью, он не просто повзрослел – он состарился и умер. Умер там, на поляне, вместе с Вито. А то, что сейчас сидит в лодке – чудовище. Он сам - чудовище. И он это понял. И принял. Возможно тогда, когда позволил цыганам вести себя, а может и раньше. Не важно. И то, что говорил его спутник «там боль… там смерть…» тоже не важно. Потому что боль и смерть - везде. «Звереныш» знал это давно, но поверил только сейчас.
Лодка плывет медленно, как ножом режет собой туман. Двое цыган мерно работают веслами, а еще двое сидят и курят старые трубки. И дымок от них, острый и горький, вьется сизыми струйками. Ветер подхватывает его и уносит к берегу, к твердой земле, к скрипящим балкам придорожной виселицы, к стукающимся друг о друга телам. Несколько месяцев назад деревенские вздернули там двоих мужчин и женщину – тоже цыган, но других. А потом, когда ходили мимо, крестились и шептали молитвы, - сочувствовали оступившимся, как и полагается добрым христианам. «Звереныш» вспоминает об этом и улыбается. Случай этот теперь кажется ему забавным, а тогда, помнится, пугал до желудочных колик. И тихий, безумный смешок крадется по его горлу, пробирается в рот, щекочет губы изнутри, просясь наружу. Но вместо того, чтобы рассмеяться, он оборачивается и просто отвечает на вопрос:
- Мое имя Андраш.
Он лжет, потому что при рождении ему было дано другое имя. Но эта ложь сейчас – истина. А потом он наклоняется к мальчику ближе и едва различимо, чтобы не услышали цыгане, шепчет:
- На что ты готов, чтобы выжить? Та, что ждет нас на берегу, захочет об этом спросить. Я ее почувствовал, я знаю…
…Табор встречает их жаром. Горячим выдохом в лицо – огонь костра, смесью запахов, - движения пляшущих цыганок, звуки неровной россыпью - хлопки ладоней, топот босых ног. Мелькают в рыжеватой полутьме хищные лица, острые взгляды, взметываются яркие юбки и блестящие пряди длинных волос. И голоса цыган, сильные, глубокие, рвутся в небо, к черным облакам, к бездонной синеве. Песня, лихая, резвая, втекает в кровь, бьется под кожей. И мерещится жизнь, мерещится свобода, такая обманчиво доступная – протяни руку и возьми. Но «звереныш» только улыбается уголками губ, не по-детски цинично, зло-насмешливо, потому чует цену такой свободы и такой жизни. Он сжимает в ладони пальцы своего маленького спутника так сильно, что тому, наверное, больно. И не столько держит его, сколько сам держится за него, потому что мир вокруг дрожит переменчивой тьмой. А сквозь горячие запахи тоненькой ниточкой – гниль, сквозь режущие мозг звуки – хрип старческого дыхания.
- Кхамали…
И она слышит. Шелестит юбка, позвякивают украшения – она поднимается на ноги. И табор замолкает. Словно по общей команде, танцующие отступают во тьму, певцы обрываются на полуслове. Старая цыганка какое-то время молча смотрит на загнанных детей и взгляд ее, тяжелый, пристальный, ощутим почти физически. Он проникает под кожу, под мышцы, под нервы, до самой кости. А потом лицо ее вдруг сморщивается в улыбке.
- Я помогу тому, кто выживет, - скрипучий старческий хрип, а не голос.
И в звенящей тишине особенно громким кажется лязг брошенных на землю ножей – двух кривых, иззубренных лезвий, упавших точно у ног маленьких беглецов.
- А если откажетесь – убью обоих.

+1

15

Серые лики бестелесных теней, что наполняли реку, его безжизненные берега и безликие трупы, бросались прочь от желтого сияния цыганского костра. На первый взгляд казалось, что только там беглецов ждет свобода, что в безудержной пляске языков пламени содержится искра так необходимой им жизни. Посмотри, как манит она своей навязчивой реальностью. Протяни руку, дотронься до изливающегося в прогнившую насквозь правду золотого обмана. Это смерть твоя… Это душа твоя, плененная злобой и ненавистью.
  Александр был лишен того дара, что прояснял незрячие глаза черноволосого мальчика, назвавшегося Андрашем. Не видел он тысячи скользящих в натянутом, будто струна, воздухе тысячу змей, нашептывающих страшные откровения тем, кто готов был их слушать… Или тем, у кого не было выбора, не было возможности отречься от себя, забыть свою сущность и предаться обману мертвой реки, что шумела своими отравленными водами где-то позади… Но то, что все эти темные страхи проносились мимо его сознания и давало какую-то надежду на смутные ощущения реальности.
  Вдох и выдох, рвущийся из груди. Золото давит, золото душит. Но больше всего пугает та алчность, что исходит из ждущих взглядов цыган. В черных глазах только предвкушение. Ни капли жалости, ни искры сожаления. Да и зачем они двум загнанным в угол существам. Не людям даже… Так они выглядели в той реальности, откуда доносился зовущий и протяжный собачий лай и голоса, перебивающие друг друга. А, может быть, это всего лишь ветер, запутавшийся в седых волосах старухи, что стоит у подножия лжи и вскрытой правды, которая изливается в горячий воздух. Все напрасно. Александр понимает это, всматриваясь в цыганку… Ее высохшие тонкие, словно разверзнутая земля пустыни, губы обещают свободу. И в ритме вдруг оборвавшейся дикой, первобытной мелодии чудится то, к чему стремился мальчик, к чему стремился его спутник, чего хочет каждая неприкаянная душа.
Верь нам. Шептали змеи, а золотистый яд, капавший с их изогнутых, будто серпы клыков, проникал в самое сердце. И Александру хотелось поверить. Отдаться всей этой переливающейся неправде. Лучше, пусть и ненадолго, ощутить хотя бы тень желаемого, чем уйти в черноту заблуждений, не оставив себе даже обрывков страсти. Чужой, далекой и невыносимо яркой.
  Но свет меняется. И вот под бликами пламенной ярости в золотой раме Александр узнает ту, что столько лет являлась ему в кошмарах. Так значит вот чье имя произносил Андраш…. Кхамали… Мальчик невольно отступает на один шаг назад. Ему хочется бежать отсюда. От дикого ритма звенящих бубнов, от смуглых лиц и настороженных взглядов, от ужасной старухи, что чуть немногим больше десятилетия назад прокляла всю его жизнь. Бежать… Бежать… Не разбирая дороги, и упасть, когда силы окончательно покинут тебя. Александр искал помощи. Но находил лишь равнодушие. Так было всегда, но так не будет… не будет. И только то, что его держал за руку черноволосый мальчик, не дало ему оторваться от хоровода мыслей. Так странно, но боль возвращает к реальности. Она пропитана ею, и только одна лишь боль реальна в этом золотом кошмаре.
  Нет, не только она. Звон металла. Друг или враг, но всегда вместе. Два осколка упавшей звезды, серебрящиеся в безумном огне факелов.
Подыми же один. Смотри, острое лезвие заждалось вкуса крови, стона причиняемых страданий. То, что требует старуха, звучит так же дико, как ритмы танцующих теней. Она смеется, и смех этот подобен карканью кладбищенского ворона. Для тех, кому теперь принадлежат жизни маленьких беглецов, это всего лишь забава.
  Кхамали, неужели для тебя было забавой и то, что ты сделала много лет назад? А помнишь, старая ворона, чем я тогда отблагодарил тебя и твоих детей за столь щедрый дар? Цыганка видит суть. От ее безжалостных глаз не скроешь ничего, даже если все происходящее всего лишь иллюзия. Она ничего не отвечает, но ветер… постылый прислужник безразличия и жестокости шуршит в цветастых юбках…
  Выбор сложен. А разве он хоть когда-нибудь бывает прост? Но ты же не человек, Александр. Тебе не понять того, что так истинно для любого из них. Впрочем, в этом тоже нет правды. Не лги самому себе. И мальчик вырывает свою руку из сцепления судеб. Если бы так можно было бы поменять предназначение… Я так хочу свободы… И Александр подымает искривленное лезвие. У него нет рукоятки, и острые грани ранят ладонь. По коже тонкими струйками льется кровь. Но мальчик не выпускает свое оружие. Наоборот, лишь крепче сжимает его, ведь это последняя возможность увидеть небо в необъятности мечтаний.
- Смелее, Саша. Говорит цыганка. Она издевается над ним. Так называла мальчика только его мать, когда слезы покидали ее глаза. Остается только стискивать зубы от бессилия что-либо изменить. И, повернувшись, Александр смотрит на того, кто вместе с ним прошел весь этот кошмарный путь. Тоненькая фигурка в белой ткани ночной рубашки с пятнами засыхающей крови…
Я не могу… Мальчик хочет произнести это, опуская свой серебрящийся нож, лакающий его теплую красно-желтую кровь. Он не может… не хочет нападать на Андраша, вести с ним бой, словно два взбесившихся пса на потеху публике. Так много пройдено вместе, что не стоит смерть жизни. Разве не так? И, даже если, слепой юноша решит иначе, Александр поймет его выбор.
  Но неожиданная болезненная судорога сводит все тело мальчика. Бьется, бьется в агонии вечный голод, и он падает на землю, корчась от нестерпимого страдания. Искривленное лезвие теряется где-то в пыли. Ты сделал свой выбор, но тот, кем ты являешься по сути. Тварь черная, тварь вечно желающая плоти, вырвалась на волю, разрывая ткань рубашки. Свобода… свобода манит даже зверя. Эбонитовая шкура червя лоснится в тающем воздухе, и он нападает на слепого юношу. Челюсти с влажным звуком тянущихся жизненных соков впиваются в хрупкую фигурку. Или, может быть, тварь промахнулась? Лежа на холодной земле и не в силах что либо сделать, Александру остается только надеяться на то, что червь не причинил Андрашу вреда.
  Громкий смех старухи вспарывает тишину, и табор подхватывает оборвавшийся мотив монотонным мотивом песни…

Отредактировано Ремфан (2010-05-21 19:10:14)

0

16

Раз-два-три-четыре -
Кто-то умер в этом мире
Пять-шесть-семь -
Насовсем
Восемь-девять-десять
- Стой! Все умрут,
Пошли со мной (с)

Сердце тяжело бухает в горле, грохочет в висках и - замирает. На обветренных губах растекается выдох, и холодком по венам, иглами по нервам – время. «Звереныш» улыбается, искренне, от души, и улыбка эта – оскалом, обещанием, раной. Он понимает, что старуха хочет развлечься. Жестоко и зло, но, тем не менее, просто развлечься. «Звереныш» знает, что сам он, как и его маленький спутник, безразличен ей. Стечение обстоятельств, смешение событий, - случайность, но почему нет? И в этом вопросе – все. А в ответе на него – больше, чем «все».
«Звереныш» улыбается в застывшем мгновении. Он знает, чего хочет мальчик, который только что отрекся от него, принял обманчивый дар, ступив туда, откуда уже не вернется. «Звереныш» не осуждает его. Незачем осуждать того, кто теперь стал еще ближе. Мы все здесь мертвы, и ты не исключение, маленький братец. Убей или умри – так тебе сказали, так ты понял, так ты принял. И я тоже. Убей или умри – это теперь наша свобода, наша жизнь. Это теперь – мы. Ты и я.
Между вдохом и выдохом – мгновения, секунды. Между двумя ударами сердца – ночь. Ночь-индиго, дикий ветер, сырой туман и колючий воздух. «Звереныш» улыбается, потому что погоня окончена. Вызов брошен – вызов принят. Раз-два-три-четыре - кто-то умер в этом мире, пять-шесть-семь – насовсем…
…Он пригибается, пальцы его скользят по влажной траве, сжимаются на острых гранях ножа и улыбка вырождается в смешок – безумный, нечеловеческий. Смешок, почти тут же переходящий в хрип, в булькающий стон, в крик, вдавленный в рот чужими острыми зубами. «Звереныш» весь выгибается, пытаясь оттолкнуть от себя зверя, кричит – впервые за очень долгое время по-настоящему кричит, - но не слышит этого крика. От ядовитой слюны червя кожа на его лице стекает с костей густой бурой слизью. Он забывает про все – про монахов, про цыган, про погоню. Разум отключается, но инстинкты – сильнее. Рука с зажатым в ней ножом взлетает вверх, кривое лезвие с легкостью вспарывает тело твари и не столько режет, сколько рвет черную шкуру. Вдоль, почти пополам, и тут же наискось – резко и сильно. С мокрым шлепком падает наземь уродливая голова червя, пляшут в стекленеющих глазках отсветы костра.
А «звереныш», оглушенный болью, взбудораженный смертью, принюхивается. След твари – след запаха, незримая дорожка к тому, кто все это время был единственным другом среди всеобщего безумия. Рывок – и он мгновенно оказывается рядом с корчащимся на земле мальчиком, садится сверху, нагибается низко – и изъеденная слюной червя кожа мутными горячими каплями сползает вниз, на чужие разрезанные щеки. Лицо «звереныша» - уродливая маска, улыбка – половинчатый оскал черепа в месиве из мяса и ошметков кожи. Каждый вздох – болью, а уж смех… Но он рвется из груди, течет с разорванных губ – все такой же безумный, тихий, шипящий. Пальцы свободной руки «звереныша» сжимают подбородок мальчишки, удерживают голову, не позволяя тому отвернуться.
- Поиграешь со мной, маленький братец?
И не ожидая ответа, «звереныш» вдруг впивается зубами в щеку мальчика. Вгрызается жадно, не слыша собственного утробного рыка голодной твари, зверя, хищника, наконец, настигшего добычу. Он не задумывается о причинах того, что делает, потому что причина - не в обиде, не в ненависти и даже в не желании обещанной свободы. Нет, все гораздо проще. «Звереныш» делает то, что ему нравится. Вот и все. Восемь-девять-десять – стой! Все умрут, пошли со мной…
А за преградой встрепанной тьмы смотрят выкаченными глазами, горячим белесым желе, стекающим на впалые щеки - цыгане. Ввалившиеся животы, сгорбленные спины. Улыбки – гнилые ямы на иссохших лицах. Мужчины и женщины. И дети, их дети ползут на изломанных руках и ногах, отталкиваются от земли вывернутыми локтями и коленями. Толчок – движение вперед, сухой хруст костей, вдох – струйка слюны из уголков посеревших губ, выдох – толчок. Смеется старая цыганка, и с губ ее хлопьями ожившей пены падают, извиваясь, белые личинки могильных червей. Иллюзий больше нет, а то, что осталось - не истина, но правда.

0

17

  Когда ночь цвета индиго и танго-цвет в беснующихся языках пламени сливаются воедино, рождается Правда. Голая и окровавленная, со сморщенной тонкой кожей, сквозь которую видны темные нити сосудов. И тянется она своими тонкими руками, больше похожими на ветви деревьев, к теплу и свету. Но не надо Правде обрести и доли солнечного благоденствия…

  Обрывались секунды, и звуки, извергнутые из человеческого тела, сплетались с напевами, что становились все истеричней и ярче. Нестерпимые муки для обнаженного подсознания, извивавшегося где-то рядом, где-то совсем близко. Но пелена скрывала все, что тонуло в ней. Закрой глаза, ибо ты не хочешь этого видеть… Но ты же знаешь, что это тебе не поможет...
А кольца боли продолжали сжимать тело Александра, словно она хотела подчинить его себе и вобрать в себя все то, что от той мечты, что еще недавно так манила к себе и зачаровывала несчастное существо, знавшее только горечь утрат. Серое небо, серые камни и кирпичная рыжая земля, которая не принимала сотворенное злобой нечто, что корчилось в судорогах. Он хватался за траву, не осознавая этого. И она рассыпалась невесомым прахом. Безумие темной ночи и блестящего, фальшивого пламени на бархате червонного золота. В углах рта скопилась белая пена, она забивала дыхание, заставляя мальчика хрипеть. Растерзанная свобода. Нам так трудно дается… но, когда она издыхает, часть нас умирает вместе с ней.
Жизнь Александра уходила. И он чувствовал это, часть его, что была обречена на невозможное и невыносимое существование в глянцевом эбоните, еще сопротивлялась. Отчаянно, будто верила в то, что освобождение возможно.
Смотри, смотри. Что это на небосводе? Это звезды. Это две души, что вскорости присоединяться к празднику мертвецов, поющих свои странные и дикие песни в этот полночный час. Они все ближе. Сияние становится яростнее, ибо они пожирают нас, наши мысли, воспоминания. Еще несколько мгновений, и не будет боли.
  Он ловил ртом воздух, как рыба, выброшенная из глубины черных бунтующих вод. Склизкая тварь, забытая всеми добродетелями, что превозносят солнце. Остается только вкус мерзкой гнили разложившихся трупов, что обступили двоих беглецов, нашедших свою истину. По острию лезвия, но с этим можно жить.
В агонии своей Александр не чувствовал даже того, как лезвие вспарывает лоснящуюся шкуру извивающегося монстра, что был второй стороной его самого. Тело червя вздрагивает, подается назад, а из открытой раны, на месте которой раньше находилась отвратительная голова вечно голодной твари, льется на землю ядовитая кровь. И в туда, где пролилась она желтыми склизкими ошметками чернеет, обугливается твердь. А под ней обнажаются неправдоподобные белые кости… Смеются мертвецы и падают на колени, зачерпывая руками и поедая землю. Она комьями слипшейся неправды забивает их осклабившиеся рты.
Образы. Тысячи их мешали скорчившемуся в муках Александру видеть. Но туман не вечен. Сквозь него мальчик видел сны. Видения, что творились наяву. Окруженная безумным танго-цветом к нему приближалась фигура. Божье создание в одеждах, что белее снега на вершинах самых высоких гор. Оно принесет Александру избавление от страданий. Оно…. Оно…
  Лишь только когда Андраш подходит совсем близко… Вес его тела, холод в тепле прикосновения и лицо… Лицо, изъеденное ядом… Образ разбивается о реальность. Жестоко, но только так Александр может жить. И боль, раздирающая плоть, пробуждает его. Хрип вместе с криком вырывается из груди мальчика, когда зубы слепого юноши вонзаются в кожу, отрывая ее. Глубокая рана, обнажающая челюсть, тут же заполняется кровью.
Нет, мой дорогой, игры оставим тем, кто еще во что-то верит. Разум беспощаден. С равнодушием прирожденного убийцы он вытягивает из происходящего всю ярость момента. Александр с силой упирается в грудь того, кто в этом кошмарном сне был ему ближе всех, и отталкивает его. Медленно, медленно подниматься на ноги, не обращая внимания на то, как кровавый ручеек льется на ткань рубашки… Не замечать того, как тянется за тобою тело обезглавленной уродливой твари. И ползут мертвецы, протягивая к двум единственным живым свои лишенные плоти костлявые руки, разевая беззубые рты, будто силясь что-то сказать.
- Я не хотел этого, но ты не оставляешь мне выбора. Тихо проговорил Александр, прежде чем серп, что наконец-то получил свободу, смог сравнить в своем серебре с ущербной луной, правящей небом. Еще не так, как будет потом, но уже больше, чем он мог предложить мальчику мгновение назад.
Теперь они поменялись ролями. Ближе… ближе… Короткий взмах, и серп пронзает тело слепого, проникая под ребро. Стремится к сердцу, чтобы разрезать его на части, чтобы ничто больше напоминало о том, что есть на этом свете сочувствие и единение с чужими мыслями. Столь тяжелая ноша непосильна для мальчика. Юная душа не способна выдержать столько тьмы, сколько проникает в нее извне.
Но что-то меняется в этой ужасной правде. Больше не звучит неразборчивый напев, и замерло в статике пламя десятка факелов, освещающих сцену. Даже тени, некогда бывшие цыганами, остановились, тараща бельма глаз на старуху. Она замолкает. С сухих губ не сорвалось ни слова, ибо выпирает из груди, пронзившее ее тонкое лезвие кинжала.
- Никто не уйдет от божьего суда! Старая цыганка падает на землю. Она мертва, хотя была мертвой уже давно. Вновь завывает огонь, и в всполохах его выделяется темная фигура, неспешно вытирающая свое оружие белым обрывком ткани. В монашеском одеянии стоит перед беглецами мужчина, а лоскут ночной рубашки Андраша, что послужил путеводной звездой для погони, скользит по клинку. Не нужно ждать от него пощады, ибо истина ее не знает.
А рядом проявляются силуэты… Их много, от них пахнет смертью больше, чем от останков цыган. Кто-то спускает с поводков собак, и те набрасываются на мертвецов, сильными челюстями раздирая их сгнившую плоть….

Отредактировано Ремфан (2010-05-24 23:27:42)

0

18

Мертвые цыгане кричат, срываясь на фальцет, бьются под когтями собак, рвут скрюченными пальцами густую шерсть. На инстинктах борются за жизнь, надеясь вырвать ее из оскаленных пастей, из капающих слюной живых капканов. Они, тени самих себя, боятся умирать. Смешно. И не живут даже, а смерти пугаются.
«Звереныш» хочет улыбнуться, но онемевшие губы не слушаются. Он хочет что-то сказать этому мальчику, что-то важное, быть может, только для него, но вместо слов изо рта его толчками выплескивается кровь. Горячая, живая, насыщенно алая. И все, на что его хватает сейчас, это привалиться плечом к чужой груди, да крепче вцепится в рукоять цыганского ножа. Того самого, который он так и не выпустил из рук. Того самого, которым мгновение назад сильно и резко ударил своего маленького спутника под левую лопатку. Вот и стоят теперь, держась за нож и за серп, нанизанные на сталь, сцепленные ею, связанные кровью и смертью. И все лишнее уходит, все наносное слетает шелухой. Страх, злость, обида, ненависть, жажда убийства - не остается ничего, кроме тяжелого запаха вскрытого тела и привкуса сырого мяса во рту. И понимается ясно, что все различия – бред. Нет их, просто нет. Стерлись, исчезли, растаяли. Их утопила боль, слепящая, острая, обжигающе горячая. Боль всосала их в себя на очень короткое «навсегда». Такое короткое, как жизнь, после того, как изогнутое лезвие полоснет по ребрам изнутри. И это «навсегда», мимолетное, как последний вздох, такое же настоящее, как эта гаснущая жизнь.
- Я тебя знаю, - в самое ухо мальчика все-таки льется едва слышный шепот «звереныша», прерываемый надсадным, захлебывающимся кашлем, - Я тебя вспомнил. Ты – Ремфан. Ты – одиночка. Мы оба такие. Всю жизнь – ни с кем. А вот подыхать, похоже, будем вместе. И это хорошо. Потому что умирать в одиночестве страшнее, чем жить с ним… намного страшнее…
Сил у «звереныша» едва хватает, чтобы стоять. Каждый вдох дается неимоверно тяжело, он захлебывается кровью, захлебывается болью. Но на последнее усилие его все же хватает. Тонкие, перемазанные кровью пальцы сильнее сжимаются на стальных гранях, и одним рывком «звереныш» выдергивает нож из спины мальчика. Выдергивает и тут же отпускает. Кривое лезвие на мгновение вспыхивает желтыми бликами от костра и падает в темноту, в бесконечную черноту, уже поглотившую собой и цыган, и собак, и монахов. Оно исчезает в этой вязкой, густой темноте, затянувшей и небо, и землю.
На полвздоха – тишина, и сердце не успевает ударить дважды, как лезвие падает. С глухим стуком ударяется о деревянный помост, на котором теперь стоят двое маленьких беглецов. И в свете восходящего солнца, бледном и болезненном, отчетливо видны два крепких, почерневших столба, установленных за помостом. А вокруг ярким морем огней – толпа. Живой шевелящийся ковер из тел, из рук держащих кто факелы, а кто и камни. Море лиц, перекошенных злобным весельем, единая волна звуков, сплетенная из смеха, ругани и свиста. И плотным кольцом вокруг беглецов – монахи. Святые стервятники, слетевшиеся для маленького праздника очередной победы. Черные рясы – как оперение, голоса – птичий клекот, в котором все же можно различить усердно выводимые слова молитв. Просят Бога о прощении пречистые убийцы, просят о снисхождении к заблудшим, просят так, словно знают, что это такое – прощение, снисхождение.
И сквозь слабость, боль и усталость «звереныша» разбирает смех. Срывается кашлем, вынести который у черноволосого мальчика уже нет сил. Его ноги подкашиваются, и он падает на колени в лужу собственной крови, в тяжелый запах вывалившихся внутренностей. А на изъеденных слюной червя губах застывает призрак не по-детски горькой усмешки – безмолвного ответа тем, кто гнал его всю ночь, как дикого зверя. Им, которым никакие ответы не нужны и никогда нужны не будут. И своему спутнику, Ремфану, которого он вспомнил, тому, с кем теперь ему предстоит разделить наиболее искреннюю из возможных близость – таинство смерти.

0

19

Безвыходность надежды или сладкий шепот смертельной близости нашей? Выбирать из тысячи совершенно одинаковых решений. Горький смех на губах, что красны от крови. А в сознании острой болью отдаются крики, которым не место больше в этом мире. Впрочем, и для нас здесь жизни не осталось.
Проклятые сны! Приходите вы в устоявшуюся темноту только за тем, чтобы разрушить все, что создавалось годами. Зарастает колючими побегами алых роз душа, вонзаются в нее острые шипы жестокости… Дальше и дальше в податливые чувства, истекает с каплями света то, что принято звать человечностью. Сжимают неумолимые страдания зелеными побегами трепещущие рассвет.
  Все пройдет. В какой момент перестаешь чувствовать боль. Умирают нервные окончания, взамен только радость от погребения и вкуса свежей земли, скрипящей на зубах. Нам нечего предложить этому бесконечному созиданию.
… Холодное лезвие, на хищно поблескивающей поверхности которого навсегда отпечатался безумный танец огней, пронзает тело. Неожиданно. И замирает горячее прерывистое дыхание, когда цветком бархатной розы режет ощущения боль, разрастающаяся по венам.
Ты помнишь меня? Я сам себя не могу вспомнить…. Или понять, почему твое бледное лицо кажется мне знакомым… Ни ярости, ни страха. Почему-то в этот момент танго-цвет полной луны становится особенно ярким, будто она захотела поглотить в себя и черноту бескрайней ночи, и безликие тени, скрытые капюшонами веры, и стоны разлагающихся мертвецов. Но сама луна была давно прогнившей изнутри. Куда ей, ущербной, сравниться с ужасом, принесенным ветром кошмаров, что так давно томились в подсознании… Твоем или моем?
Мы не играем в игры, это они играют с нами. Жесткая усмешка кривит разрезанный от уха до уха рот, пока еще живы остатки сгоревших чувств. О да. Александр вспомнил все, что поведала ему насмешливая сталь, что слышится в шепоте беглеца, разрушившего очарование забвения. До или после. Вечные враги или заклятые друзья. Память напряженно вздрагивает, и из распоротой плоти ее извергаются воспоминания.
Все они в багровом зареве… Пахнут испарениями дергавшихся в агонии сердец… И оплетены липкой паутиной сосудов, по которым течет черная кровь, вперемешку с желтым гноем.
- Андраш, не бойся смерти. Она прекрасна, даже если ты один удостоен чести встретиться с ее кошмарной красотой. Безумие изменяет голос мальчика, в котором слышаться далекие, но такие знакомые ноты… Словно он был здесь, но уже почти пропал… ушел по дороге белых костей в небытие. И, судя по всему, он был не один…
  Избавление не может возродиться без страданий. Старые истины все так же ясны, как и прежде. Так нужно. Ты свято в это веришь? Хочешь забыться обманом? Кому-кому, а нам, поэтам холодной смерти, этого не дано. Даже мольбы, даже то, что все это впереди и еще не произошло, не поможет выжить.
Руки твои в крови… Призрачные мечты, ты предал мир. Так почему же мир не может предать тебя? Сквозь пробитое легкое сочиться влажный воздух, вспенивая светлую кровь. И на секунду время замирает. Молкнут звуки, когда искра металлического счастья, брошенная Андрашем, исчезает, поглощенная тьмой.
Ночь. Она получила жертву, она может… Подлая темнота. С насмешкой изощренной стервы, она покидает этот сон. И вот уже вдалеке поднимаются нереально белые лучи утреннего солнца, пожирая все звуки, все образы, что наполняли мертвый лес. Медленно, словно наслаждаясь тем, что выхода не осталось, ползут они к цыганским шатрам, покрытым паутиной, к могиле, алчно разверзнувшей свою утробу, чтобы поглотить двоих подростков, только начинающих понимать смысл своего существования.
- На костер их! Истерично вскрикивает чья-то тень, только что уповавшая на милость и всепрощение. Да очистится мир от зла и порчи… Веревка жжет запястья, врезаясь в кожу. В отличие от своего спутника, Александр не смеется. Он не сопротивляется, когда черный столб исповедания принимает его. Почему-то становится так безразлично. Жизнь или смерть… Нельзя было вспоминать то, что еще только грядет.
  Мальчик не хотел становиться таким, как тот призрак, что явился в напоминании о предназначении. Все верно. Пусть лучше тело его поглотит огонь, чем душу сожрет чернота наслаждения болью.
Слова, слова. Они так похожи на тот дикий мотив, что напевали цыгане. Александр поднимает голову и смотрит на Андраша. Что он чувствует? Так ли ждет спасения… ?
Если бы оставалось хоть несколько секунд до конца, Александр спросил бы его об этом. Но неумолимый огонь вспыхивает под общую молитву и с бешенством вгрызается в сухие ветви, сложенные у ног мальчишек. Яростней и яростней, едкий дым коптит расцветающее синевой небо…
И прозрение наступает слишком поздно. Нет в боли искупления. Как может вершить правый суд создание, купавшееся в смерти? Обман веры, иглы пронзающей реальности. Огонь добирается до плоти, прожигая ее до самых костей. И, не в силах сдержать рвущейся на волю ужас, Александр кричит. И звук этот, подхваченный теплым южным ветром, устремляется в безупречную синеву небес…
И голубь белый парит над костром. Покой и умиротворение снисходит на землю…

Ремфан просыпается. Запах паленой плоти перебивает аромат опавших яблок… Сад так же молчалив, как и прежде. Всего лишь сон, всего лишь только сон.

0

20

Руки вздернуты, плечи вывернуты, до онемения стянуты веревкой запястья. И словно пламя зажглось, но не снаружи, а внутри, в распоротом животе, в обнаженной сути – тела, не души. Душа его спит, засыпает, убаюканная усталостью, приласканная бессилием, исцелованная отчаянием.
Колыбельная утра, отходная жизни.
«Звереныш» и сам почти ушел – в сон ли? в смерть ли? - вздернутый на столб, связанный с ним, последним, что он будет помнить от реальности. Тающей, гаснущей, никогда и нигде кроме сна не существовавшей реальности. Он знает, он вспомнил, он понял, что событий не было. А вот чувства, все пережитое, все вырванное из себя – и было, и есть, и будет.
Ветер воет в светлеющих небесах. Ревет ветер. Проносится бешено над человеческим стадом, волнует это живое море, ворует их крики и смех. Мужчины, женщины, старики, дети – все здесь. И никто – по принуждению. Да и зачем бы оно? Весело ведь – смотреть на смерть. Весело – когда не вам. Весело – когда не вашим.
Танцуй, огонь! Танцуй, жадный, голодный, на худых телах! Вылижи кожу до мяса, до кости, выжри до чистоты, до пустоты, до отсутствия. Танцуй, огонь! Пой, огонь! Пой о боли, пой о страхе, пой о безумии!
«Звереныш» чувствует их, многоликую толпу, чувствует сквозь пелену небытия, сквозь боль и усталость. Он бежал от них всю ночь, а может быть – всю жизнь. А сейчас вдруг понимает, что незачем было бежать. Некуда бежать, потому что все, что есть в этих людях сейчас – отражение. Грубое, уродливое, изломанное, но правдивое. Они – зеркало, а желания их – все в нем, такие же суетные, такие же грязные. Не убежать от толпы, не убежать от себя. И ему больно от этого понимания больше, чем от ран. Ему страшно от этого понимания, больше, чем от грядущей расправы.
А когда вспыхивает пламя, разгорается под ногами, обнимает жарко, душит дымом, последняя мысль черноволосого мальчика – о свободе. Не от других – от себя. Он понимает сейчас, в эти последние секунды, что прав был тот, кто шел с ним через весь этот кошмар. Не стоило бояться смерти, потому что смерть – избавление. То единственное избавление, которое доступно для них – для него и для Ремфана, для чудовищ от мира людского.
Ползет в небо черный дым, жирный и тяжелый, пляшет на столбах ненасытное рыжее пламя, ветер налетает порывами и изредка, как завесу сняв, открывает голодным взглядам толпы маленькие обугленные тела. И не люди уже, не дети, все, что осталось - почерневшие куски прожаренного мяса. Живого мяса. Настолько живого, что сквозь треск огня, сквозь гул толпы, сквозь завывания ветра вдруг срывается в небо дикий крик – отчаяние двух мальчишек, сгорающих заживо. Последний крик, как последний вздох. Почти одновременный, почти слитый воедино. И в том, что родился из груди «звереныша» нет злости, нет страха, нет безумия. В крике его – только боль, невыносимая, острая, всеохватная. Боль и привкус странной, жестокой свободы – забвения, наконец, обретенного, пусть и только во сне.

0


Вы здесь » Лабиринт иллюзий » Страна снов » Время обратилось вспять


Рейтинг форумов | Создать форум бесплатно © 2007–2017 «QuadroSystems» LLC