Лабиринт иллюзий

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Лабиринт иллюзий » Круг I: Тщеславие » Замок Короля Чумы: Зал Скорби


Замок Короля Чумы: Зал Скорби

Сообщений 1 страница 8 из 8

1

http://s54.radikal.ru/i143/1009/0a/5cfb5d3291a0.jpg

  Здесь мрак повсюду. Некогда был на этом месте тронный зал. Память не сохранила даже малейших очертаний. Запах болезней уже успел въестся в эти стены, скользкая тьма, уподобившись язвенному гною, растеклась по ним, обращая жизнь во смерть. Круг пространства замыкается на черном троне, высеченном из камня с красными кровяными прожилками в блестящей, почти стеклянно идеально породе. В зале нет ничего постоянного. Звуки замирают, становясь все тише и неразборчивее лишь за тем, чтобы взорваться гулким эхом. И даже потолок – еще одно измерение странного мира. Иногда в нем отражается весь зал, иногда лишь часть его. Люди изменяются, теряются во мгле. И шутки ради может мрак себе позволить поглотить то, что отражает. Видений непостижимые картины.  Но кто сказал, что они не реальны? И образы могут воплотиться, переходя из реальности в реальность. Гул ветра, шорохи смерти… Иногда доносятся стенания и плачь от боли и страданий.
  С левой стороны от трона стоят огромные песочные часы. В них пересыпается время, ошибаясь каждый раз на разное число минут. Песок в часах – дань памяти предыдущему чумному королю, его сгоревший прах. Часы непостоянны. Они мог исчезать из Зала Скорби, появляясь в других частях замка.
  Войдя однажды, отсюда невозможно выйти без разрешения Короля Крыс, хотя двери давно уже не сторожат привратники, не врезаны в них железные замки.

0

2

Шорох, шорох. Неприкрытое оживление. Там, где открывается лазурное утро, появляется и вечер. Он не бывает белым, он не бывает черным. Что-то между этими цветами. Сегодня черный трон не пустует, храня окоченелое спокойствие высохшего трупа. Крысиный Король покинул щелив  стенах своего замка, став один из своих воплощений. Черная кожа костюма почти сливалась с камнем. Не хватало лишь зеркальной четкости отражений. Левая рука Данграна покоилась на резном подлокотнике трона, тускло сиял аметист в золотой мертвой хватке обода перстня. Камень был не идеален. Ломанная форма и нечеткая, словно размытая, огранка. На коленях Короля замерла огромная серая крыса. Черные глаза ее блестели в темно-синем сумраке куда больше драгоценного камня. Свободной рукой гладил ее Дангран по лоснящейся спине, с уголков рта зверька капала на пол пенящаяся слюна. Крыса больна, но будет жить вечно, следуя за своим господином.
  Напротив демона на полу, вгрызающемся в звуки шагов, которые оставались в Зале Скорби, запечатанные в памяти стен, стоял слуга. Сутулый мужчина в выцветшей от времени хламиде, под ней виднелись бинты, пропитанные насквозь сукровицей и кровью. Тяжелое молчание. С потолка сорвалась еще одна капля, но, упав на пол, не разбилась, не разлетелась брызгами, а осталась почти нетронутым масляным пятном на черном стекле. Еще отчетливей запахло гнилью.
- На доске не хватает фигур. Сказал Дангран, почти не разжимая тонких губ. В голосе не было ни одной, даже случайной, интонации. Демон не обвинял своего слугу, не угрожал ему. Взгляд глаз цвета темного граната обратился вверх. Картина, полная абсурда. В точности все совсем по-другому. Круглый потолок в круглом Зале Скорби отражал шахматную доску. Перевернутые фигуры стояли на треугольных клетках. В другой реальности это было бы невозможно, но здесь правила даже не подчинялись Королю, их просто не существовало.
  Всмотреться пристальнее. Фигуры – это люди, за исключением вздыбившихся коней. Грубые стяжки сдерживают расползающуюся кожу. В  глазах лошадей еще осталась жизнь, но это только иллюзия стеклянного потолка. Смотришь на пешку, девушку стоящую на коленях, и кажется, будто вот-вот приоткроются веки с длинными ресницами, и она очнется от своего сна. А, может быть, ей и не стоит просыпаться? В своем иллюзорном мире девушка счастлива. Ее тело не испытывает боли от растущей внутри, словно ужасное дитя, опухоли, она никогда не узнает, что ее гладкие, как шелк, дивные светлые волосы цвета утреннего солнца могут выпасть, кожа натянутся маской, постарев раньше времени, а слезы родных и близких бить по сердцу хуже страданий плоти. Оставим девушке ее сны. Ту же историю, но с другой окраской может рассказать ладья. Так часто люди, прошедшие по своему жизненному пути почти что до конца, остаются в конечном итоге один на один со своим одиночеством. В вену, синеющую под тонкой кожей, воткнута игла, а за ней к капельнице тянется прозрачная трубка. Спящий мертвым сном старик недвижим в своем инвалидном кресле. Во сне он снова молод…
Все они – отражения судеб, искавших излечения от своих недугов. Они не реальны, может быть, их никогда и не существовало. С черных клеток сочится темная влага. Это не кровь, это слезы, что приобрели свой цвет из-за терзаний душ. Они стекаются в масляные капли и падают на пол, чтобы потом через нескольких минут раствориться в нем.

Отредактировано Дангран (2010-09-12 00:29:18)

0

3

» Старое поместье

Это была крупная крыса - чуть меньше той, что сидела на коленях Крысиного Короля. Она бежала вдоль затянутой мраком стены, когда это произошло. Крыса остановилась. Длинные тонкие усики зашевелились. Тревожно блеснули черные бусины глаз. Что-то изменилось. Крыса замерла, принюхалась. А потом, тихонько пискнув, развернулась и побежала в обратную сторону. Она бежала, а стены или то, что жило в них, хохотало, визжало, плакало и шептало голосами людей, давно уже мертвых. Людей, которые не нашли покоя в посмертии. Людей, которые не были людьми при жизни. Крыса бежала, испуганная этими звуками и, может быть, этих звуков не было вовсе или никто, кроме нее не слышал их, но голоса усиливались, становились увереннее и громче. Они шли из мрака, носились по зале, как призраки, отскакивали от стен, как брошенные камни, ввинчивались в мозг, как ржавые гвозди. Крыса бежала мимо маленьких черных лужиц – слез, упавших с потолка. Иногда она наступала в эти лужицы, но не останавливалась и бежала дальше, оставляя на полу цепочку мокрых следов, которую нарушали новые капли. Новые слезы. Новая боль. Раз за разом – вечность. Крыса бежала, гонимая паникой, испуганная голосами тех, кого обычно не слышал никто…
…Слуга, замерший перед троном Короля, вздрогнул, когда что-то юркое и пушистое коснулось его щиколотки. Глянув вниз, он успел заметить мелькнувший в полумраке длинный розовый хвост убегающей крысы. Он успел удивиться и спросить себя, от чего она могла бежать здесь, где ничто не угрожало ей подобным. А потом услышал. Не ушами – мозгом. Этот бешеный шум, словно в зале собралась толпа вопящих сумасшедших, возникший, как шелест, но усиливающийся, как рокот морского прибоя. Слуга попытался ладонями закрыть уши, уже зная, что это не поможет. Голоса разрывали его изнутри, скручивали нервы, ввинчивались в кости. Его тело извивалось, как в судороге, а когда очередная вспышка боли заставила его выгнуться и запрокинуть голову, он увидел, что в отражении черно-белого поля, появилось нечто новое. «На доске не хватает фигур» - сказал Крысиный Король. А теперь слуга, изводимый голосами тех, о ком и памяти-то не осталось, смотрел на смутные очертания человеческой фигуры, возникшей недалеко от старика в инвалидном кресле. Он моргнул, и фигура стала четкой. Женщина с длинными черными волосами и чудовищно распухшим лицом повешенной улыбалась ему посиневшими губами. Ее глаза вылезли из орбит, по подбородку стекала струйка белой пены, а почерневший язык свешивался с уголка приоткрытого рта. «На доске не хватает фигур». Слуга вздрогнул, и женщина исчезла. Теперь на ее месте сидел старик, прижавший к груди собственные переломанные ноги. Открыв рот, он хотел как будто что-то съесть. Однако, приглядевшись, слуга понял, что старик держит в руке отрезанный язык, который и пытается протолкнуть меж собственных окровавленных губ. «На доске не хватает фигур» - рефреном звучало в мозгу несчастного, когда, поскуливая, он наблюдал, как отражение сменилось еще раз. Полусгнивший труп мужчины в длинном черном плаще пожирали черви, лохмотья губ на том, что осталось от его лица, пытались сложиться улыбку, а вместо глаз - слепые бельма в обрамлении обугленных век, от которых синими вздутиями расходились вены. «На доске не хватает фигур»…
- Сир... - Не слыша себя, простонал слуга, наконец, оторвавший взгляд от метаморфоз отражений.
Он, кажется, хотел попросить Короля разрешить ему уйти. Но прежде, чем еще одно слово сорвалось с его губ, слуга вдруг понял, что мучившие его голоса смолкли. В воцарившейся тишине прошелестел едва слышный вдох и тихое, протяжное «хааа» выдоха. Слуга обернулся, после всего пережитого готовый уже ко всему, но то, что он увидел…
…Фигуру женщины полностью скрывал длинный темный плащ, который был ей слишком велик. Она стояла, опустив голову, чуть сгорбившись, ее руки безвольно висели вдоль тела - марионетка, забытая кукловодом, которая вдруг ожила. Вскинула голову и принюхалась, не открывая глаз. Женщина хмурилась, а ее тонкие ноздри трепетали, как у зверя, почуявшего незнакомый запах. Секунда - и веки ее поднялись, но так медленно, словно она боялась смотреть. В неожиданно ярких зеленых глазах - пустота, почти тут же сменившаяся удивлением. Женщина подняла руки и уставилась на свои ладони так, словно видела их впервые. Коснулась кончиками пальцев лица, шеи, груди. Она изучала себя так, будто была незрячей, и с такой осторожностью, словно сама себе казалась чужой. Длилось это недолго, а когда закончилось, женщина огляделась вокруг и заметила сидящего на черном троне мужчину. Еще несколько секунд она изучала его молча. А потом заговорила. Голос у нее был низкий, чуть хрипловатый, негромкий, но сильный. И первым, что она сказала, было:
- Ну и что все это значит?

0

4

Тяжелые черные капли падали и падали на пол, звуки исчезающих слез заглушал шелест серого песка в песочных часах. Тишина, разбавленная повседневностью, казалась вечной, как шахматная партия с застывшими на доске фигурами. Нужно было только одно – разбить закономерность, внести хаос в устоявшийся порядок. Тогда, возможно, смогут ожить бесплотные тени, существующие лишь по странной воле зеркального потолка, отражающего то, что не существует. И жаждали они этого мгновения, как ищет умирающий от жажды глоток воды, чтобы покинуть эту рельность, но с чувством радости и облегчения.
Откликнулось проведение шипящим эхом. И было черным стенам безразлично, какая слабость породила силу, какая сила обернулась мнимой слабостью. Замок раскрыл перед гостьей свое прогнившее изъязвленное нутро, но не захотел возвращать ее обратно тому миру, чьим мраком и пустотой являлся. Слишком ровно, ожидаемо. Но чего ждать от этого места, лишенного сознания, но наделенного разумом тысячи живых душ, заключенных в смертной оболочке? Привязанные к существованию и боли, они наполняют стены замка чернотой.
Дангран слышал, как меняется время, чувствовал, как нечто, словно тонкий, различимый лишь в полутьме, сигнал, пробуждает жизнь в спящем пространстве. Испуг крысы, сердечко зверька сжимается от страха. Чужое присутствие. В движении воздуха, несущего запаха разложения, мнится свет. Здесь человек, Король Крыс удивлен. Хотя этой эмоции не испытывал так давно, что почти забыл ее привкус. Люди всегда боялись страданий, они пытались обмануть законы природы. Численность вида не может быть безграничной, недуги и болезни по сути своей лишь регуляторы, стражи равновесия. Пуст был Замок чумного демона. Даже в хаосе Лабиринта заблуждения имели такую силу, что охраняли лучше рвов с кровяной водой, поэтому дверям не нужны были замки и засовы. Зачем охранять то, чего все чураются, как проказы? Но усмирен был нрав и ярость болезни, подчинялись они одному лишь Королю, который никогда не покинет своего одиночества, переступив за отведенную ему черту.
В слуге более не было никакого толка. Можно было отпустить его из Зала Скорби. Мягко шуршат одежды, падая на пол и растекаясь черной маслянистой лужей, движение под тканью, и острый крысиный нос появляется из ворота расшитой поблекшими стразами рубахи, хотя раньше на слуге была хламида, но теперь это не имеет значение. Болезни пожирают не только тело, но и разум. Сводят с ума казавшейся столь близкой очевидностью. Серая тень ускользает в щели на стене, когда понадобится, она вернется.
- Зачем ты пришла сюда, женщина.  Король Чумы встает со своего черного в красных прожилках трона. Нет ни вопроса, ни утверждения. Словно холодный камень ожил, явив спокойствие веков. Каждый шаг Данграна отражался острым, слишком реальным эхом, будто до этого пол не поглощал все звуки, что его касались. Фигура демона, обладавшего немалым ростом, выделялась темной на тьме. Плащ из горностая заменял ему тянущийся извивающимися нитями мрак.
- Ты принесла с собой запах смерти, старый тлен, в котором утопает много лет, но ты жива. Он останавливается, между Королем и Гостьей чумного безумия остался ровно шаг. Шаг до конца или для начала. Дангран изучал ее лицо, но взгляд его красных глаз оставался равнодушным, хотя только сам демон мог знать, что скрывалось за темнотой, которая его извергла в этот мир.
  На перевернутой доске воцарилось безмолвие. Лопнули струны, пешки открыли глаза, слепо смотря перед собой и не видя друг друга. Немой крик отразился в тишину и застыл в стеклянных глазах закусившего удила вздыбившегося черного коня. Треснула сухая кожа, обтягивающая скелет, и животное сорвалось со своего постамента. Черное, белое  не играло роли. Без правил нет законов, тяжелое копыто опустилось на иссохшее тело белой пешки. Она умерла слишком давно, чахотка сожрала легкие, выела надежду… Старуха, которой не было и тридцати, упала, поплыли очертания, всего-то на всего фигурка из слоновой кости. Не живая, не чувствующая. Возможно, сделан первый ход. Но кто сможет доказать, что это не один лишь эпизод из чередующейся вереницы?

+1

5

Зрачки женщины расширялись в полутьме, пока она наблюдала за приближением того, кто секундой ранее сидел на черном троне. Она смотрела на него в упор - так, словно ощупывала взглядом, так, словно прикасалась незримыми пальцами к каждой морщинке на его лице. Смотрела, но не видела.
Тот, кто шел к нему сейчас, не существовал для Андраша как целое. Он был набором цветом, игрой бликов и теней. Не личность, не живое создание, не разум и не душа – просто первое, что прежде слепой лич смог увидеть. С той же жадностью во взгляде Андраш мог бы смотреть и на слугу, от которого остались только тряпки, если бы этот слуга еще был здесь. Но его не было, а тот, кто был, наконец, остановился.
Женщина слушала его молча, высоко запрокинув голову и жадно глядя на чужое лицо. Когда он замолчал, она сказала:
- Я здесь не по собственной воле. И я не женщина.
А потом она просто вышла из слишком больших для нее тяжелых ботинок. И первый шаг маленькой босой ножки совпал с немым криком отраженного в потолке старика в инвалидном кресле.
Ладья. Рот, раскрытый так широко, что морщинистая кожа на щеках натягивается и становится ровной. Изувеченные артритом пальцы, до немого хруста сжимают подлокотники кресла. Железо врастает в кожу, выгибает суставы, вытягивает кости. Кресла больше нет. И того, кто сидел в нем – тоже. На треугольной клетке, стоя на уродливо выкрученных остатках локтей и коленей, замерло нечто, лишь отдаленно похожее на человека. Слишком длинные руки, слишком длинные ноги, железный намордник, широко распяливающий челюсти. Гончая – точная копия той, что стоит чуть поодаль, на одной линии. Той, что раньше была парнем, больным саркомой Юинга. 
Второй шаг, беззвучный, как первый, – женщина шла по кругу. Медленно обходила Короля Крыс, приглядываясь к каждой детали его облика. А на несуществующей шахматной доске продолжались метаморфозы.
Слон. Девочка с целой копной рыжих кудряшек и телом, изъеденным проказой. Узелковые утолщения. Опухоли. На округлом личике, на маленьких ручках и ножках. Она сидит и играет с тряпичными куклами, когда это начинается. Ее тело становится больше и тут же сжимается, голени и коленные суставы крошатся. Лицо, теперь чудовищно старое, вытягивается в немом крике. И видно, что во рту больше нет языка. А чуть поодаль, на одной линии, но в другой клетке, вместо женщины средних лет, трясущейся в припадке эпилепсии, появляется Повешенная. Та самая, которую не так давно видел слуга Короля Крыс.
Женщина шла так медленно, словно в каждом шаге изучала собственное тело. Гладкий пол холодил ее босые ступни. Тяжелые капли срывались с потолка. И когда некоторые из них попадали на ее кожу, женщина снимала их кончиками пальцев, не глядя. Как слепая, подносила к лицу – принюхивалась. Шла дальше. Завершала круг – знакомилась. Узнавала. А отражения над ее головой по-прежнему менялись.
Ферзь. Крепкий мужчина с заросшим щетиной лицом лежит неподвижно. Вся сила его тела, еще живого, но уже бесполезного, вычернена очагами гангрены. И вдруг он поднимается на ноги. Фигура его становится тоньше, уже в плечах. На лице, вновь молодом, горят жизнью черные глаза. Точнее один глаз, потому что вместо левой половины лица - кровавая каша, в которой ошметки мяса мешаются с комьями земли. Тот, кто стоит рядом с ним – тот самый мертвец в длинном черном плаще с выжженными глазами, - вспомнил бы его мгновенно. Если бы мог видеть. Или ощущать. Или просто поднять голову вверх…
…Женщина остановилась так близко от Крысиного Короля, что соски ее касались бы его груди, если бы не тяжелый кожаный плащ на ее плечах. Высоко запрокинув голову, чтобы смотреть в чужие глаза, она мгновение молчала. А потом спросила:
- У тебя есть большое зеркало?
Ее голос – темная нежность, опасная мягкость, растаял эхом в тенях у стен, а в плену зеркального потолка отражения завершали круг своих превращений.
Пешки. Люди, молодые и старые, спящие и бодрствующие, умирают и возрождаются. Бесплотными. Неприкаянными. Их немного – малая часть тех, кто когда-то принял смерть от рук слепого некроманта. Но они здесь. Вскрытые, выпотрошенные, лишенные кожи или костей – полуживые, полумертвые, а некоторые – полумеханика. На манер Гончих. Как тот мальчик под копытами черного коня, который мгновение назад был девушкой, погибшей от чахотки. И пока тело его разлагается, растекаясь черным гноем, одна из Гончих, пригнувшись на невозможно тонких, уродливо вытянутых конечностях, вдруг срывается с места с диким визгом, слышным только ей одной, и прыгает, оставляя на клетках несуществующего поля капли дымящейся кислотной слюны…
…Игра, начавшаяся в поместье, продолжалась. Ход был сделан. А вызов принят.

Отредактировано Андраш (2010-09-21 04:23:19)

+1

6

Два хода за один. Оба со знаком смерти, дышащей в затылок. Холодное дыхание, в котором чувствуется гниль, по теплой коже и дальше в плоть меж волокон мышц. Пробирается до костей, выедая суть, поглощая воспоминания и просьбы. Можно двигать фигуры вечно, переедая друг другу инициативу, удерживая ее своими ничтожными желаниями. Или не знать о правде, предпочитая странную, не от мира сего ложь, отраженную зеркальным потолком.
  Дангран привык жить, ощущая страх и ненависть брезгливости, коими дышали стены чумного замка. И там, откуда был вызван неосторожным словом, жадной алчной волей, демон, не имеющий имен, все повторялось. Безрассудство, обман в мыслях творили заблуждения. Не только острые ножи умели отделять плоть от костей, не только цепи сжимали ребра, какая-то маленькая, не различимая глазом жизнь в кровотоке меняла белые фигуры на черные. Такая несущественность, ее можно не заметить, но ее нельзя не прочувствовать. И будет уже поздно. Темнеют ткани. Боль? Возможно, это будет так, или же нервы умрут, первыми поддавшись разложению. Вместо колющего страдания, фантомные воспоминания. Густеет слюна, не можешь сглотнуть, последние звуки сквозь зубы, потому что челюстные мышцы сведены жестокой судорогой…
… Шахматные фигуры. Крысиный Король знал каждую из них. Женщины, старики, дети. Каждый страшен в своей боли и каждый красив для очищения. Кто-то жертвует собой, кто-то принимает эти  жертвы. По большей части они, увы, напрасны, бессмысленны. Можно опровергнуть это, найти десятки, сотни слов, но черные стены поглотят каждой из них, разобрав на звуки.
Уклад, закон, не изменяющийся веками. И вот теперь одно лишь появление в замке человека заставляло ход событий изменяться. Череда… но эпизоды застревают в маслянистых черных слезах, утопая, не имея возможности воплотиться. Какая сила жаждущей жить души… Никогда еще видения зеркального потолка не подчинялась мыслям простого человека. Никогда не являли собой остервенелое воображение иного разума. Дангран перевел равнодушный взгляд красных мертвых звезд на те фигуры, что продолжали изменяться. Теперь, привнесенное извне зло, что в сумасшедших снах является добром, уродовало шахматную доску. Дрожали клетки безупречной треугольной формы, люди или те, кто были лишь пародиями на таковых, иссохшие останки, проваливались в зияющие дыры, остающиеся от разлетающихся в дребезги геометрических реалий.
  Подняв левую руку, Король дотронулся до груди женщины. Узловатые длинные пальцы с желтыми когтями…  Если бы он захотел, то сжал бы их так, что остановилось бы дерзкое сердце той, что посмела смотреть Данграну в глаза. Прошло так много лет… Под покровами тканей и одежд он слышал стук сердца. Но какой-то неправильный, без ритма. Будто оно только что проснулось ото сна, длившегося не одно столетие. Между демоном и его Гостьей разразилась пропасть. Не видимая, без четких очертаний, но она существовала всегда. Смерть или жизнь. Несколько секунд Дангран внимал тому теплу, что рвалось навстречу холоду. Этим обладают только люди.
- Довольно. Насколько бы ни сильная была душа, насколько бы с радостным безумием ни вторил ей иллюзорный потолок, но все в этом замке подчинялось воле Короля Крыс. И все перевернулось. Шахматная доска, заключенная в агонию воспоминаний и ощущений, развалилась, исчезла, сметаемая ветром, поднимающимся с кладбищенской земли. Люди, изуродованные болезнями, раскрывали рты в беззвучном крике. Их не дано было услышать никому. Внимай только тишине, с каждой минутой становившейся все более плотной. Трясина без дна и надежды. В видимых, прозрачных порывах воздуха, если понять, если знать, что видеть, можно было узнать крысиные морды. Острыми зубами сдирали они кожу с оставшихся фигур, разнося лоскуты по искривленному пространству. Чумная крыса, сидевшая на согнутой правой руке Короля, соскочила на пол и потонула в темноте.
Исчезли фигуры, пропала шахматная доска, смешавшись в единую каплю мрака. Медленно, стекала она с более не отражающего ничего, кроме пола, потолка вниз. По глянцевой черной поверхности ползли радужные разводы, замирая на мгновение и вновь превращаясь в цвета. И Дангран убрал руку с груди женщины, забирая обратно тяжесть и алчное желание смерти…
Она дрожала, жидкость из так и не выплаканных слез пришла в движение, растекаясь по полу и исчезая… Вязкая материя страха и иллюзий отступала, а под ней уже угадывались очертания… Женщина, черные длинные волосы ниспадают на плечи, глаза… они зеленые, но нет в них ни вызова, ни жажды. Черная влага кое-где осталась на светлой коже.
- Вот твое зеркало. Сказал Король Чумы, обращаясь в тьму и вновь из нее появляясь, но уже за спиной отражения, принявшего материальный облик. Что хочешь ты в нем увидеть? Указательный палец Данграна касается плеча неподвижно стоящей фигуры. По-крысиному острый коготь вспарывает кожу, без нажима, лишь до первых капелек крови. Они похожи на рубины… Они и есть драгоценные камни, ибо это лишь повторение, в нем нет жизни. Тогда почему в зеленых глазах боль? И кто из них испытывает ее? Та, что пришла в Чумной замок, или та, что только что родилась из сумрака серой темноты?

0

7

Женщина смотрит в глаза двойника, влажные и блестящие. Смотрит на ее лицо, бледное и узкое, на ее плотно сжатые бескровные губы. Смотрит на ее волосы – черные спутанные пряди, похожие на мех дикого зверя. Женщина смотрит на свое отражение - зеркало, о котором просила. Смотрит и молчит, потому что…
…это чужое лицо. Но глаза Андраш помнил. Несмотря на долгие годы жизни во тьме, память о них не исчезла. Он видел их раньше. У своего отца. У своей сестры. У себя самого. Та же зелень радужки, та же черная капля зрачка, тот же влажный блеск. Глаза отражения были его глазами, выжженными более пяти столетий назад. Но все остальное принадлежало кому-то другому, потому что эта женщина в длинном черном плаще, женщина с бледным лицом и горящими глазами, она…
…стоит, чуть склонив голову на бок, и смотрит на двойника, который на самом деле чужак. Она поводит плечами так, словно у нее затекли мышцы. Словно она устала нести на себе этот тяжелый плащ. Ее руки свободно опущены вдоль тела, и плащ соскальзывает по ним, стекает на пол еще одной бесформенной тенью. К ее ногам. К ногам ее двойника. Женщина шагает вперед и почти касается отражения. Нос к носу. Дыхание к дыханию. Взгляд к взгляду.
А тьма вокруг, та, что раньше была стенами, потолком, дверьми, та, в которой исчезли фигуры шахматной доски, та, что поглотила все звуки, цвета и запахи – она дышит. Неслышно. Незримо. Наблюдает без глаз, потому что глаза не нужны. Эта тьма – она как слепец. Не видит, но знает. Вдох – холодок по коже, онемение нервов, булавочные уколы крови, бегущей по затекшим конечностям. Выдох – внутренний жар, стук сердца, дрожь в пальцах, на которых остались только шрамы. Длинные кривые шрамы от стальных шипов. От снятых колец. От памяти…
…которой нет. Ни одного воспоминания о том, как это произошло. Андраш помнил поместье, помнил его хозяйку и Ремфана, а потом – ничего. Только голос – тихое эхо из небытия. Голос и прикосновения. Слишком холодные для жизни, слишком реальные для смерти. Чьи же? Андраш не помнил. То, что осталось в ощущениях, тоненький крючок в мозгу – одно слово, одно имя. Ответ на вопрос, который еще не задан. А на заданные вопросы ответов не было. Пока что. Но Андраш знал, что найдет их. И прямо сейчас…
…женщина поднимает руку и касается щеки отражения. Кожа у двойника гладкая и холодная, как мокрая ткань. Под ней проступают вены – тонкие синие ниточки, но тепла нет. Пульса нет. Сердца нет. Женщина касается чужой щеки ладонью, потом ведет руку ниже, до царапины на плече. Ладонь отражения, гладкая и холодная, копирует движение. Но у женщины нет крови и нет царапины. Есть только след боли, точно повторяющий форму алого штриха на плече двойника. Она улыбается своему отражению, и оно улыбается ей в ответ. Их улыбка холодная и гладкая, как зеркальное стекло. Улыбка Андраша – с чужого лица. А потом ногти женщины погружаются внутрь. В мягкую вязкость распоротой плоти. Пальцы женщины входят в ранку отражения по фаланги. Медленно. И алые капли на белой коже сменяются черными, тяжелыми и маслянистыми, как нефть. Как те самые слезы, что не так давно падали с потолка. Рука двойника копирует движение, и ее прикосновения не ранят, но боль усиливается. Боли становится больше, по мере того, как ногти женщины вспарывают кожу отражения, как побеги растений – мягкую землю. На груди двойника она в точности повторяет недавний жест хозяина этих мест, и ее прикосновение, окрашенное кровью и черными слезами, оно до самых тонких нюансов – мужское.
- Она – это не я, – говорит женщина и убирает руку от отражения, - хотя фокус занятный.
С ее пальцев капает черно-алая вязкая жидкость. И в темноте оживают шорохи. Тоненький писк. Скрежет коготков по каменному полу. Женщина поднимает голову и глядит на хозяина этой залы. Взгляд ее по-прежнему жадный и в упор, но теперь в нем появляются новые оттенки. Замешательство. Настороженность. Злость. Она спрашивает:
- Кто ты такой?
И в ее голосе, по-прежнему негромком, отчетливо слышны стальные нотки. Привычная уверенность в собственной силе, которой больше нет.

0

8

У Крысиного короля нет тысячи имен, его образ не повторяют легенды из древних времен, ему не поклоняются и не приносят дары мнительные души. Тогда почему все узнают его и без упоминания имени? Почему бояться? И страх совокупляется с отвращением. Данграну противны стоны, его сердце всегда холодно, сведенное судорогой предсмертного окоченения. Он мог рассказать своей Гостье многое. О том, какое начало до сих пор живо на паперти сгнивших просьб и упований на чью-то милость, о том, как может до одури, до почти живой животной боли радоваться смерти, как пахнет старая обветренная рана, когда разъедает человеческое тело.
Но пока демон лишь смотрел на то, как женщина убивает свое отражение. Далеко не каждый способен изменить линии, перевернуть представление, скрыв простую лаконичность образа. Что естественно, то желанно Природой. Кровь пахнет кровью, даже если это слезы. От Данграна тоже шел едва уловимый запах. Он был порожден из смерти, и смерть навсегда осталась на его теле. Незаживающая дыра на горле, скрытая широким ошейником, не давала заглушить естество. Подойдя близко к Королю, можно было бы почувствовать едва уловимую нить сухой гангрены. Но, подойдя вплотную к демону недугов, и самому можно распрощаться с жизнью. Возможно, Дангран оставит эту душу в плену зеркального потолка, или же перешагнет, забыв, словно человеческая судьба не значит ничего, не имеет смысла. Однако редко, но случалось, что кто-то заинтересовывал Крысиного короля. И тот на какое-то мгновение останавливался. Тогда, конечно, появлялся выбор… Или быть пожранным королевскими крысами, либо сгореть в ледяном огне внимания Данграна.
За столько лет ожидания чего-то иного, чем мольбы о выздоровлении и проклятий, зря сотрясающих безмолвное небо, чумной затворник наконец-то встретил душу, которая пришла сама по своей воле в объятья черных стен. Пока без имени, она оставалась для Короля Гостьей. Но это не меняло сути. Пока маслянистыми каплями скатывались по телу зеркального двойника непролитые слезы, Дангран смотрел на женщину. Он видел в ней жизнь и чуял своим звериным обонянием, что невозможно обмануть, смерть. Какое несовпадение. Так не должны пахнуть люди, это удел бессмертных, неприкаянных, изгнанных из рая.
- Ты хочешь знать, кто сейчас перед тобой? Для смертной это более чем вопрос неосторожный. По моему приказу исчезают люди, они становятся ошметками гниющего мяса, боль выкручивает их души, и тогда они вспоминают молитвы. Так кого ты видишь? В голосе Данграна неожиданно, совсем непредсказуемо, как будто замерзшая кровь на льду, появились алчущие ноты. Тянувшийся за женщиной алым следом аромат тлена дразнил демона, открывая его истинную натуру. Даже черты лица его изменялись, заостряясь и оживая. Казалось, что вот-вот и отчужденный облик Данграна разорвется, явив в Зал Скорби существо, что невозможно было укротить веками.  Но прочны пока цепи.
Крысиный король поднимает руку, пальцы врезаются в тело зеркала-двойника. Оно стало невольной преградой между чумным демоном и женщиной, девой, которая, быть может, и не хочет, но сейчас олицетворяет жизнь и свет. Когти вспарывают мускулатуру,  наконец,  пальцы смыкаются на сердце двойника. Дангран мог бы сделать тоже самое со своей Гостьей. Всего мгновение назад. Но он остановился.
Но теперь крыса, желающая лишь вонзить зубы в чью-то душу, разрывала то, что создано иллюзией и то, что могло существовать когда-то. Король вытащил руку из тела зеркала. В его ладони билось сердце, за которым тянулись черные вязкие нити крови.
И видение рассыпалось, распалось на шахматные фигуры, которыми по сути и являлось. В разные стороны полетели пешки, ладьи и короли. Все эти души, выпитые до дна вечной игрой на доске, больше не интересовали Данграна. Черной слизью расплылось сердце двойника, стекая меж узловатых длинных пальцев демона, которые в следующие мгновений уже крепко держат девушку за подбородок. Так она смотрит в лицо Крысиного короля, и он может видеть ее зеленые глаза.
- Меня называют Королем Чумы. Так склони передо мной голову, смертная. Крыса чувствует волнение Гостьи, тьма, что была горностаевым плащом повелителя болезней, взметается вверх, словно крылья. Но Данграну не известно небо. Он – тварь земная, земное проклятье. Все может продолжаться вечность. Но красные гранатовые глаза короля еще полны холодного отражения понимания человеческих эмоций.
- Если кроме меня в этом мире нет правителей, то мне жаль. Он слишком скучен. Теперь вместе с Данграном говорит печаль. И тысячи лет, прожитых в одиночестве и вечной скорби.

+1


Вы здесь » Лабиринт иллюзий » Круг I: Тщеславие » Замок Короля Чумы: Зал Скорби


Рейтинг форумов | Создать форум бесплатно © 2007–2017 «QuadroSystems» LLC