Лабиринт иллюзий

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Лабиринт иллюзий » Круг V: Злонамерение » Глухие и тихие окраины


Глухие и тихие окраины

Сообщений 1 страница 13 из 13

1

http://s58.radikal.ru/i159/1009/3d/0d3be173a860.jpg
Тихо днем и глухо ночью. В солнечном свете улыбаются, после заката не подадут руки.

0

2

Болота Гальфийского лабиринта >>

Пара дней прошла, или пара лет после охоты в болотах Лабиринта, значения не имело. Возможно, каким-то образом было важно то, что утих его голод, имитация голода, этот инстинкт, расцвечивающий совсем уж скудное бытие красной краской азарта, но, наверное, все же и это не имело особого значения. Безумным малярам сколь угодно можно мазать стены аляповатыми оттенками свежайшей артериальной крови, для слепого это меньше, чем ничто, и мысль ползает по кругу все медленней, как отравленная ядовитыми испарениями улитка, вяло бросаясь то к одному, то к другому, и, наконец затихает. Пальцами на теплом боку лютни затихает, поводя по нему как по чему-то знакомому и единственно близкому. Дрожь натянутых струн станет прозрением в сумраке будничных голосов и звуков; где он, что он – неважно все, в бездну все, в красноокую бездну, и остается только тянущий жилы стон Мистресс Луны, совершенно не привыкшей издавать подобные звуки.
Мелодия была одной и той же, она пронзала клубящееся безумие влачащей свое существование твари, и ее высвистывал ветер на каменных гранях где-то в укрытых забвением воспоминаниях, томительно и больно, так недоступно – не вспомнить, не узнать, даже не доиграть до конца, но знать, что где-то рядом, где-то близко… твердо знать. Остальное – осколки и мишура, глиняные черепки и пепел под ногами, пепел, хрустящий на зубах. Меньше, чем… чем ничто. Далеко позади осталась гниль и парша королевского двора, где стало так тоскливо, что впору было повеситься; впрочем, сидя под стеной на какой-то всеми заброшенной окраине Злонамерения, тот, кто, было дело, изображал шута при дворе владычицы, уже и не думал о нем. Он застрял в хороводе тех сущностей, что клубились во мраке, ставшим самым верным его спутником, потерялся в мучительных биениях струн лютни. Не навсегда, но как можно дольше, дальше.  А вокруг слепого бродяги, вставало во всем своем великолепии белое и алое утро. Белое как одеяния невинности и алое, как шелка на ложе куртизанки. Иссохшая, белесая как кость деревянная полуразрушенная колокольня, невесть как очутившаяся на окраине Лабиринта, занозой застряла в полыхающем томном мареве рассвета, кутающегося в тающие туманы и росу; нагромождения домов, крыш, флюгеров, окон и стен загорались и обряжались в цвета восходящего солнца, празднично блестел облитый помоями булыжник, радугой расходились пятна в собравшейся последи улицы лужи. Даже прохожие – праздные и суетливые, прогуливающиеся и куда-то спешащие, светились как-то по особенному. Утро. Можно не бояться ножа под ребра в темной подворотне, все на виду и все открыто. Ясно. Кристально. Бело. И только доносится откуда-то странная мелодия, какую никто из попрошаек никогда не играл на этих улицах, и никто никогда не слышал в трактирах.
Другое, совсем другое сплетается в звуках, и даже не в звуках самих, но в их строе, их неоспоримо и единственно верном порядке. Это не алое и белое, это черное и красное. Это не ветер с лугов и запах свежевыпеченного хлеба, это удушливая гарь и кисловато-горький сухой аромат выжженных равнин, там скалы, как когти земные, рвут низко ползущие черные тучи, и на брюхах их отсветами сам с собой играет разумный и вечный огонь, что может затопить целые народы. И дети этого пламени были горды и жестоки, но они были единственной семьей, которая потребна твари вроде него, и сквозь тихий шорох шагов ему почти слышится почти узнанный звон браслетов на тонких руках, песня металла на узких запястьях… и он играет для нее, для той, что когда-то танцевала босыми ногами на углях, смеясь как дитя.
Отрицая настоящее и погружаясь все глубже в свои воспоминания, ловец душ безнадежно тонул, но эта ложь была приятна и желанна.
Станцуй для меня… и… сейчас я вспомню твое Имя.

0

3

Улицы
… Когда Кларисса мечтала, она настолько переносилась в воображаемый яркий мир, что абсолютно не замечала, что происходит в мире реальном. Девушка удивленно огляделась, прислушиваясь.  Запахи корицы в аппетитной выпечке,  всевозможнейших духов и благовоний, уютный аромат свежесваренного кофе сменились зловонием нечистот и отбросов.  Улочки стали Уже и извилистей, на них вместо молочников, почтальонов, подмастерьев и  прачек  появились попрошайки, запоздалые негодяи и проститутки всех мастей и расцветок, спешащие по своим пристанищам - до новой ночи.
Редкие прохожие изредка отталкивали  застывшую посреди улицы девушку.  Они  шли по-разному, были одеты по-разному,  пахли по-разному.. ненастоящие шелка, батист,  лохмотья,  дешевые духи, сигареты,  немытые тела..  Однако одно их объединяло -  они источали едва уловимый запах -  гниения, приторный и сладковатый запах трупного разложения. 
Порок разъедает..  Казалось, сами стены домов напоминают ожившее творение Родена, давят, стонут, истекая кровью.
Клариссе стало страшно.. и жалко этих людей, захотелось спрятаться, чтобы не слышать, не чувствовать, не знать.
Тонкий голосок света прозвучал в этой рассветной но все же  топи  - звуки лютни. Здесь? Фантасмагория, дающая надежду. Незаконченная мелодия Клариссы была похожа на этот тихий отзвук – как похожи закат и рассвет. Разная суть, облаченная в обманчивую похожесть . Кларисса ускорила шаг - навстречу.  Мелодия играла с ней, то затихая, то звуча победно и радостно совсем рядом, то замолкая совсем, заставляя настороженно ловить каждый шорох. Добравшись до самых окраин, Клэр в очередной раз замерла. Несомненно, это здесь.
Она остановилась совсем рядом.  Игрок казался ей ангелом.  Он мечтал. Казалось,  Он  открывал в мелодии израненную душу. Обнажал сокровенное, забытое, словно срывая кровоточащие и гноящиеся куски забытья, тлена, пороков. Только вот редкие прохожие не замечали ничего, погрязнув в привычности и паутине  мелкой суетности.  И некому было оценить мучительную красоту льющейся мелодии. Так думала девушка, все еще сжимающая букетик мимозы в тонкой руке.

Отредактировано Кларисса (2010-09-05 16:33:34)

0

4

В непроглядном, тянущемся мраке, в котором больше не горело ни одного огня, в кромешной, непроглядной пустоте, которой даже нельзя было уже, пожалуй, даже дать определение цвета, единственно яркими, трепещущими, порхали звуки. Снова повторялось то, что звучало невообразимо давно, невообразимо далеко и безвозвратно – обрывки прошлого, надежно забытого, а, значит, славного и величественного, иначе и быть не может, такова уж природа пакостно-приятной лжи. Когда-то и где-то не лютня, надрываясь, стонала и рычала как заточенный подземный зверь, но нечто другое, послушное и коварное струнами ложилось под пальцы, под ухоженные короткие когти.
Забыл. Безнадежно, как приговор.
Но шелест ткани, шелест летящей ткани тоньше крыльев бабочки, шорох пряно пахнущего облака волос, и звон на ее запястьях, это осталось, это сплелось в танец, который ему никогда бы не удалось оценить. Потом движения стали зримым и осязаемыми, и пляшущий звон ударил в низко нависшее небо, когда тот, что неподвижно сидел рядом, оберегая их покой, подхватил падающее тело обессилевшей танцовщицы за несколько мгновений до того, как сверху на всех троих, и на тех, кто ожидал их действа в тяжелом смолянистом молчании, обрушилось пламя и ласковые отвесные потоки, напоили воздух гарью, вонью горелой плоти и криками тех, кому не дано было оценить ни колдовского танца дьяволицы, ни ласку их общей матери.
Высоко метил ты, да низко пал…
И теперь это стало просто странной музыкой, наигрываемой бездомным бродягой, ранним утром, в тяжелую похмельную пору, в рассветный усталый час, суетливый, бестолковый, с улыбками-оскалами, нарисованными на опухших ото сна лицах. Это стало достоянием какой-то девицы, остановившейся в нескольких шагах и кошки, крадущейся по скату крыши, и грузной толстухи, оскальзывающейся на булыжнике, и заснувшего прямо на земле пьяницы. Цирк уродов на открытом воздухе. Прикусив губу, Итре опустил ладонь на струны, заставив их умолкнуть. Нашел, где предаваться своим жалким воспоминаниям. Безнадежен, как полоумный сын пьяной шлюхи.
Оглушительная тишина нападает, осыпается на плечи, как хищная пума обрушивается на узкой тропе на плечи неосторожного траппера. Танец завершается, и обугленная бабочка падает в сырую землю, в жирный чернозем, чтобы истлеть. Так тихо после музыки иного мира, прорывавшейся в это тихое утро через старую лютню, так пусто, что слышно, наверное, как шелестят на ветру обрывки радужных крылышек беспечного насекомого. Воображаемого насекомого. Трупик мелодии, гниющий в безмолвном алом рассвете и воспоминания теплые и трепещущие остывают, падают в бурлящую и мерзкую жижу негромкого смешка. Сарказм ядовитей черной змеи, и вздрагивают слегка пальцы, заставившие умолкнуть голос Мистресс Луны, это по-настоящему смешно – взглянуть, но не увидеть, знать, что это его отражение, его зеркальная копия, такая же жалкая, такая же слепая, такая же беспомощная и испуганная на суровом ветру этого странного места с его не менее странными законами.
Отражение... он почти шепчет это – ты такая же, как и я, но умолкает, потому что изумлен осознанием, насколько они оба жалки, и беззвучный рык срывается с губ, злоба и обида. Мыслью, гибкой и жалящей как кнут, он швыряет ей в лицо другой, неистовый ветер, что вместе с демоницей плясал, выдувая письмена на углях, целую пропасть лет тому назад. Запах пепла, что забивает глотку и жаром своим отделяет плоть от костей. Запах стали, огневеющей от близкого жара. Звон, бьющий в уши и неистовый рык подземного зверя – все это, словно перед самим собой доказывая свое отличие, свое превосходство, он швыряет ей, ожидая, пригибая к земле уверенностью, что сейчас она отшатнется с ужасом и непониманием, выдаст себя шорохом платья и едва слышным шажком назад.
- Тебе нравится эта музыка, дитя?
Но собственный голос кажется таким хриплым и жалким, что сводит скулы.

+1

5

Отчего мотылек летит на свет?  Клэр всегда казалось, что мотылек стремится к несбыточной мечте – к порыву дотянуться до солнца. И он летит прямо на светило,  дающее жизнь, но находит там лишь жар и сгорает, охваченный неудержимым желанием стать ближе к свету..  Но лампа – это обман, это не солнце, а всего лишь керосин или вольфрам за стеклом.
Клэр сама была словно этот мотылек, прилетевший на звуки лютни.
Мелодия резко остановилась, бабочка обратилась в пепел.  Неоконченностью и печалью повисла тишина. Такая звенящая и жуткая.  И вместо танцующей в пламени, танцующей богини в лучах заката, повисла щемящая пустота. Кажется, Клэр помешала чужим воспоминаниям. О, если бы только она могла видеть, если бы только  кто-то, по своей прихоти или доброй, всепрощающей воле мог бы помочь девушке, мог бы  дать возможность видеть и смотреть .. если бы только..
Кто же он, этот  музыкант? Какое горе выпало на его долю? Утрата, пустота и воспоминания наполняла его, казалось, делались материальными. Они отдавались вкусом горечи и полыни в чутком воображении Клэр. Его сердце было выжжено, пустая равнина, ни единого зеленого островка, ни солнечного света. Только ветер, сухой и жаркий, играющий с пеплом. Дыхнуло пламенем в лицо, и  этот огненный ветер, принесший запах  раскалившейся стали и крови.. Но что-то мешает, не дает вытравить интерес и оттолкнуть девушку.. Может, сострадание? Искреннее сострадание, вызванное звуками лютни. Тянется, тянется, к лампе мотылек.
Она не отступила, не отшатнулась. Лишь упала с головы шляпка, давая свободу несобранным в прическу волосам, тут же рассыпавшимся по плечам в радостном беспорядке. Волнение выдал лишь резкий вздох. Платье тихонько прошелестело, обозначая робкий шажок, но не назад. Мелодично тренькнул метал, и тросточка прислонилась к стене.
-Тебе нравится эта музыка, дитя? – как хрипло звучит его голос.. Услужливое и гибкое сознание Клэр тотчас рисует образ:  сидящий прямо на мостовой - немолодой уже мужчина в потрепанной одежде, морщинистые руки сжимают старую лютню. Как  много песен, мелодий, воспоминаний и преданий хранит память инструмента? Как много скорби и  потери, радости и впечатлений знает она? Может быть, Клэр похожа на него, ведь ей тоже знакома эту горькая пустота утраты, и то, как может лечить израненную душу музыка..
Улыбнулась ему и тут же осеклась: а что же видит он?  Глупую девушку в простеньком платье, с непокрытой головой и уродливым бельмом вместо глаз, любопытную, жалкую  и бесцеремонную. Пусть. протянув ему букет, тихонько произнесла:
- Diluculo necessarius. На пепелище прорастет трава, только бы ветер унес золу.
И, словно скрашивая, маскируясь под этот странный и мерзкий мир окраин, обыденное и серое, отвратительное в своей банальности, но такое беззащитное в своей искренности:
- Да, она прекрасна.

Отредактировано Кларисса (2010-09-13 19:59:37)

0

6

Мириады душ, что он нанизал на свои четки, тысячи бусин, что скатились по безжалостному камню, что разбились вдребезги о белый камень, о мрамор дна пустого колодца, которому никогда не напиться простой водой. Сколько их было и сколько будет – кто знает, чья рука остановит этот путь – неизвестно. И теперь еще одна. Уродливая, с двумя лицами. Их две в этом хрупком теле.
Так сколько крови на тебе, убийца?
Или скольких грешников ты подло заманила в свои сети и призвала к раскаянию?
И сколько насильников ты покарала?
И…
И что есть черное и белое для слепых? Что есть красота для тех, кто никогда не видел ни человеческих лиц, ни солнечного света? Что есть справедливость для тех, чье племя не ведает суда? Чуть слышно прошептал он в ответ:
- Есть такие пепелища, на которых никогда не вырастет трава. И они также прекрасны.
Сказанные, чтобы просто поддержать разговор, нечаянные слова, подвернувшиеся, как камешки под ноги, смешные и… такие наивные, что ли. Та, зрячая, не имеет возраста, только эта, что стояла перед ним, показалась совсем ребенком. И каждому из детей дан острый клинок и ядовитое жало. Жалость. Тонкий укол, от которого зверь рычит в гневе и кидается на прутья клетки – поначалу. Потом он будет безмолвно принимать незаслуженную кару, потом он научится смирению; кажется, научился. Научился принимать то, что он жалок, раз вызывает подобные чувства даже у одинокой слепой девчонки. Почти привык, но никуда не деть свою оскорбленную гордость, ее некуда деть, и так же тихо он спросил, зная, что она все равно услышит:
- Скажи, ты обменяла бы душу в обмен на зрение, Кларисса?
Еще один камешек под ноги, крошечный обломок базальта, но и такие порой спускают лавины в узкие ущелья. Извечный выбор, извечная развилка – несколько десятилетий зеленой травы и золотого солнца, и синего неба, - ах, знать, бы еще, что означают эти цвета! – или до конца идти, слепо нашаривая дорогу тростью, в пустоте, в кромешной, не имеющей края пустоте с нелепой надеждой на новую жизнь, подаренной то ли богами, то ли своими фантазиями. Глупец выберет тьму; другой глупец выберет свет; бессмертная тварь, не имеющая души, не выберет ничего: ей нечего предложить в обмен, но все трое будут достойны только жалящего сочувствия.

0

7

Кто более слеп?  Этот горький пьяница, уснувший прямо на мостовой, которому неинтересно ничего, кроме забытья на донышке  бутылки или эта девушка, протягивающая букет демону? Или бессмертной твари? Или просто печальному и потерянному существу?
Его душа, если она и была когда то в этом теле, так истлела, что уже не способна отличить жалость от сочувствия. Жалость может вызвать лишь существо убогое, презренное. Жалость унижает, вызывает ненависть, она  идет в ногу с лицемерным отвращением. Жалость никчемна и уродует сострадание, превращая его в дешевую копию светлого по сути проявления. Сострадание может вызвать лишь равный и похожий. Оно сближает и возвышает.  Высшая ли это форма существования человеческого? Вряд ли. Но что достойная, Кларисса не сомневалась. Именно  это воспоминание о той,  что была дорога, о той, что никогда больше не станцует для него в пламени, скорбь или ее отголосок  вызывали сочувствие в девушке. Отнюдь не мнимая убогость.
В нем еще остался свет. Lux ex tenebris. Только он об этом не знает.
Забавно, не правда ли? Кларисса видела свет в этом случайном (ли?) встречном, и не видела тьмы в себе. Чудовище старательно пряталось на самых задворках сознания, скаля на Итре острые клыки, с которых капала алая пена.
- Скажи, ты обменяла бы душу в обмен на зрение, Кларисса?
Тихие и проницательные слова существа, осознающего свое превосходство. Черный ветер воспоминаний, черный отпугивающий ветер ничего не смог сделать, чтобы убить сострадание. Сожжет ли его истинная, извращенная суть сидящего существа?
Вместо удивления и наверняка ожидаемого «откуда ты знаешь меня?», такого мелочного на фоне вопроса о душе, лишь тишина. Нет страха, нет удивления.
Кларисса прижала к груди сжатые кулачки, словно хотела уберечь самое дорогое.  Интуитивно ощущала, что изъеденная скрытой ненавистью душа – самое ценное что у нее есть. 
- Расскажи мне. Что самое красивое на свете? - тихонько прошелестела просьба.
Не торговаться.  Лишь развеять сомнения.

Отредактировано Кларисса (2010-09-13 21:02:51)

0

8

Капли, падающие в бочку для сбора дождевой воды, плещут раздражающе-громко, звенят ехидно и зло, как бубенцы на шутовском колпаке. Звук падающей воды смеется и гремит, оттеняя шорох платья, сдвоенный шелест дыхания и отдаленный шум улиц. Главный тон на этом выцвевшем холсте. Голая тварь, имеющая вид собаки, стоит в узком переулке и брызги долетают до ее бока, покрытого морщинистой лилово-розовой кожей, и бок покрывается паром от внутреннего жара, таящегося в теле этого тщедушного уродливого зверя. Желтые глаза, зрячие и внимательные, не отрываются от хозяина, о чем-то беседующего с той, кого зверь понимал только как пищу.
Вот обрывается музыка, которая так пугала чуткую тварь и так не нравилась ей, вот повисает в воздухе бессмысленный букетик желтых растений, вот с волнением и дрожью звучит голос той и хозяин, прекративший свое бессмысленное музицирование, ставший без него привычным и свойским, что-то сказал ей. Опустив голову и отодвинувшись от лившейся на нее воды, тварь постояла недолго, ожидая разрешения, потом тихо подошла и уселась на землю рядом со слепым. Что за бездарной шуткой было прикидываться нулевым арканом гадальной колоды, или что за нелепая случайность... но какой бы край пропасти не ожидал слепого глупца, он был хищником. Легким мотылькам, приманенным фальшивым светом, живущим лишь в их воспаленном воображении, суждено лишь быть безжалостно смятыми сильной и безжалостной рукой, суждено стать пеплом, осыпающимся на потрепанную монашескую рясу, а он, он только смеется над ними, играет с ними и как будто это приносит ему удовлетворение.
- Расскажи мне. Что самое красивое на свете?
- Я не знаю ответа на этот вопрос, потому что слеп так же, как и ты. – Бесстыже капитулировал Итре, опустив ладонь на плоский лоб своего молчаливого зверя.
О, он бы сказал ей! Он бы коснулся ее плеч, укрытых тонкой тканью, осязаемо шелестящей на легком ветру, он бы прижал ее к себе, укутывая в скупые обрывки своих воспоминаний о том, о прекраснейшем из миров, частью которого он когда-то был... но это знание не для смертных. Не оценит и не поймет, и только страх да поперек горла вставшая жалость будет ему наградой... его единственной наградой, полной горькой чашей. Осколок, обломок, одинокий собиратель душ, что может вызвать он, кроме брезгливой жалости?! Только сладкий на вкус ужас, потому что зверь еще иногда бывает голоден. Бесконечный трагизм и бесконечное омерзение, в этом вся соль его бесконечной теперь уже и бессмысленной полужизни.
- И все же ответь на мой вопрос, Кларисса. Как видишь, мы с тобой в равном положении, но я хочу услышать твой ответ.

+1

9

Ей по-настоящему хотелось этого – быть обнятой кем-то, так похожим на тебя, и увидеть его мир и его боль. И это было не просто праздное любопытство случайного прохожего, и не брезгливое любопытство ребенка, вскрывающего лягушку бутылочным стеклом. Это был интерес, неподдельный и искренний. Только вот ни сочувствие, ни интерес такой как она, похоже, не были нужны сидящему перед ней. Наверное, стоило  уйти, не досаждать этом существу, оставить его наедине со своими воспоминаниями.. Но отчего-то Клэр была не в силах сделать это. Прикоснуться к сокровенному и сбереженному сквозь пламя и пустоту, как к своеобразной диковинке, потрогать грязными руками или растоптать, пожалев? Нет, только не это. Поделиться дорогим, пробудить в этом существе, пребывающем во власти уныния и скорби, еще оставшееся человеческое? Медленно и осторожно, как заново учиться ходить? Возможно ли это? Казалось, уныние захлестнуло его болотной жижей, отвратительной и тягучей. Как бы ни старалась девушка, беспробудная стена циничности и холодного отчуждения – все что ждало ее. Раздувать угли, давно истлевшие, остывшие и превратившиеся в  пепел? Уйти – значит сдаться, значит  признать бессилие.  Глупый, глупый мотылек, лампе не нужно твое сочувствие, ты – всего лишь случайная забава.
- Я не знаю ответа на этот вопрос, потому что слеп так же, как и ты. – вот они, значения шагов странного существа, похожего на собаку, и понимание этой мелодии, и неподвижность, и проницательность. Он такой же. И не такой.  Отражение, как в кривом зеркале. Только вот кто из них есть это отражение?
- А ты, значит, не продал свою?
- Да. Я хочу видеть. – прозвучал искренний и краткий ответ. Совсем не умела лгать,  да и к чему  это? К чему он спрашивает, ведь не может  он дать ей зрение. И душу ее забрать не сможет, уже не сможет, - как казалось девушке.
Что-то, быть может эта самая душа, а быть может  та, что внутри, подсказывала девушке, что ее постигнет разочарование. Это была еще не мысль, лишь интуитивное опасение, промелькнувшее где-то на задворках  сознания. А так ли он прекрасен, этот мир, и стоит ли душа того, чтобы убедиться?

0

10

Неисправима глупость человеческая и Итре только коснулся пальцами повязки на лице, бесполезным для слепой собеседницы жестом выдавая разочарование.
Разве ты не поняла еще...
Красивая и трогательная наивность, тонкая скань из чистого золота, кружево нитей, которые можно смять даже неловким прикосновением. Это драгоценность, которую никому не оценить в уродливом и грязном мире... в любом из миров. Это как тогда, давно, полузабыто – шумная площадь и уличный театр, разыгрывающий незатейливую сценку. Что-то незамысловатое и простое, густо приправленное узколобой моралью, вызывавшей тогда только глухую нетерпеливую злобу.
Крики уличных зазывал, разговоры и перешептывания – кто-то видел, как его соседка глухой полночью летала на метле, а кто-то отчаянно торговался за связку вяленой рыбы, кашель и смех, запахи еды, немытых тел и дерьма, пропитавшие город, и, поверх всего этого, высокий звонкий голос молодой актрисы и едва уловимый скрип подмостков, выдающий ее шаги там, далеко за толпой:
- Безде-ельник! Сосед купил своей жене стеклянные бусы, а ты построил какую-то дурацкую лодку!
- Но мы спасемся на этой лодке, когда начнется потоп, и я возьму туда зверей, и птиц... – Ворчливо оправдывался ее партнер, который в тот момент думал только о кружке эля да о запеченных в тесте угрях.
- Каких зверей, старый дурак?..
Так трогательно-наивно, что теперешний Итре, вспоминая, только усмехается про себя, но над собой самим. Давно бы уже привык, они как дети. Они как эта девочка, что пришла на звук лютни. Что взять с них, кроме бессмертной души, которой они так дорожат? Ведь она словно жемчужина, укрытая уродливым слизистым телом моллюска – забери, вырви из мягкой плоти драгоценный перламутр, и хозяин раковины неизбежно погибнет. Хотя, возможно, красоту этих созданий могут оценить лишь они сами. Жадный ныряльщик ищет только жемчуг.
Разве ты не догадалась...
- Мне нечего предложить в таком обмене. – Проговорил он, поднимаясь на ноги, - У меня нет и никогда не было бессмертной души, чтобы торговаться ею.
Несколько шагов – и он стоит перед ней лицом к лицу, ловя кожей сбивчивое дыхание, и нахальная тварь обвивается вокруг колен девушки, уверенная, что хозяин закончит это представление сытным пиром.
- Прости мне мое любопытство, да и оно оправдано, как понимаешь... – Вкрадчиво прошептал Итре, скрывая за шепотом долго скрывавшуюся насмешку, - Но скажи мне еще одно – которую из своих душ ты бы отдала за прозрение?
Ему и на самом деле было интересно – отзовется ли на его издевку та, темная, зрячая, хищная? Испугается ли за свое вместилище, за свою белую шкурку, так надежно укрывающую ее? Его не интересовала еда. Зверь хотел посмотреть в лицо собрату, и, пусть он не имел зрения, это противостояние годилось для того, чтобы развеять скуку. Пусть глупая, наивная, ищет в нем собственное отражение, пусть уподобляет себе в своем несчастьи; у него было только два палача, и именами их были гордыня и уныние. Кажется, так было и много лет назад... ничего не изменилось. Не изменилось ничего, кроме него самого и измельчали забавы дерзкого альбиноса.

0

11

Она была и правда странной, эта девочка – не верила, что слепой музыкант может причинить ей вред. Может это и были недалекость, глупость, а может все-таки слепое неверие в этаких монстров из-под кровати? Но неверие в демонов, в  злых существ не означает, что их нет.
- У меня нет и никогда не было бессмертной души, чтобы торговаться ею.
Правда начала медленно и нерешительно доходить до Клариссы,  упорно отталкиваемая наивной убежденностью в совершенстве мира. В безобидности собеседника. Да, у этого существа были воспоминания о той, другой жизни, привязанность и боль были ему не чужды. Но мешало ли это ему быть хищником? Отнюдь.
- Кто ты, бездушный? – прошелестел запоздалый вопрос.
Волнение выдал резкий вдох. И только. Не вздрогнула, не отшатнулась. Ни тени страха и сомнений,  только растерянность. Рассеянно дотронулась тонкими пальчиками скрытыми белой тканью  до головы животного. Закусила нижнюю губу, мимолетно и растеряно, чувствуя близость этого странного музыканта, его ровное дыхание на своем лице, уверенного в себе и своем превосходстве. Кот, играющий с бабочкой.
- Но скажи мне еще одно – которую из своих душ ты бы отдала за прозрение?
О да, она ответила.. Она не могла, не могла не ответить. Страх рождает ненависть. Палачом хрупкого создания был Гнев. Лицо девушки смялось, заострилось и.. исчезло. То, другое существо хищно оскалилось в безумной, такой широкой улыбке, навевающей смутные ассоциации с голодным крокодилом и выплюнуло ответ:
- Ты проклят, ты обречен и мертв. Что нужно тебе от нее, незрячий падальщик? Тронь ее и я найду способ прервать твое жалкое существование…
Случайный прохожий, услышавший этот свистящий шепот из уст юного создания, о чем-то беседовавшего с уличным музыкантом, удивленно отшатнулся, спотыкаясь.
Угроза была бы жалкой, если бы не ледяная волна ненависти, которой окатило с головой альбиноса. Алая, пенящаяся ярость. Дотронулась до него и исчезла, казалось, бесследно. И вот перед Итре снова стоит девочка, и растерянная, неловкая улыбка играет на тех же губах, что только что кривилась от злобы.
- Но скажи мне еще одно – которую из своих душ ты бы отдала за прозрение?
Кларисса нахмурилась. О нет, она не стала лицемерно клеймить незнакомца «сумасшедшим», «юродивым», как это  всегда делает  темная толпа, когда не желает слышать правду, что швыряют ей в лицо те, кто еще способны видеть нелицеприятную  истину.
- я не понимаю, - извиняющимся, смущенным тоном прозвучал ответ. Ускоривший шаг прохожий изумленно обернулся вслед. Глаза и уши обманули его? Возможно. Он протер глаза и поспешил оставить поскорее эту странную парочку

+1

12

Она отозвалась, она есть, и она прекрасна в своей девственной ненависти ко всему живому. Так лениво ползущий ледник набирает скорость, погружая в хаос и ледяное крошево ютящиеся у подножия гор селения, так задремавшие было угли окутываются малиновым жаром, и так изголодавшийся зверь кидается на… жертву? Добычу? О нет… так он рвется навстречу достойному сопернику, с ревностью и жаждой, и что-то, отдаленно похожее на улыбку скользнуло по губам слепого. Когда-то и где-то, она почти напомнила ему где и когда, эта ярость, это пламя точно так же выжигало узоры в готовом принять его чутком сознании, прокладывало обугленную тропу по живому телу, и это было… незабываемо. Это было… было. Давно. Только дрожь по телу, посох, едва не упавший на облитые росой булыжники – это сейчас, это рядом. Если бога можно убить с десяти шагов, он не станет бежать за пять миль; Итре уже пробовал смерть, испил ее до дна и страх исчез, как почти исчезла и надежда, он же не бог, он всего-навсего ловец душ. Проклятый – несомненно, мертвый – бесповоротно, он еще по-глупому не соглашался с обреченностью своего существования, но тем прекрасно бессмертие, оно дает иллюзию на то, что еще можно дождаться лучших времен.
- Кто я… - Повторив задумчиво вопрос, Итре на мгновение сделал паузу с тем, чтобы придушить просящуюся усмешку, издевку над достойным соперником, чтобы раззадорить и раздразнить. Не дать отступить и скрыться в Лабиринте, оставив его ни с чем. Но эта девчонка, она ничто, она ничем не поможет ему, потому тихий голос был таким ровным и бесстрастным: - Возможно, я тот, кто откроет тебе глаза на твою истинную суть… а возможно, нет, если ты сама не захочешь. В любом случае, я скажу тебе, что многие случайности не случайны.
Играть. Манить призрачной лампой бестолковых мотыльков, звать на свет и жестоко обманывать. А, может, и не обманывать, но кому, как не ему знать цену правде… и не правде даже, а истине. Грязь продадут втридорога, медяки соберут из помойной лужи, а большее и не нужно. И ему самому, тому, кто привык кичиться своим знанием, тоже оно ни к чему.
Повернувшись, он шагал прочь, и собака без шерсти трусила впереди, оглядываясь через плечо внимательно и с опаской. Она тоже знала.

0

13

Клэр повернула голову вслед тому, кто оставил ее наедине со своими прыгающими смешавшимися мыслями, прислушиваясь к затихающему шороху шагов его и его пса.  Наедине с вопросами, на которых нет ответа.. или есть, совсем рядом, только вот настолько ужасающий в своей сути, что сознание трусливо отталкивало эту еще не оформившуюся догадку подальше..На дно..
- В любом случае, я скажу тебе, что многие случайности не случайны.
Память услужливо подбросила Клэр воспоминания, липкие и тяжелые,  слово старая паутина. Воспоминания, приносящие такую тупую опустошающую боль, от которых не спрятаться, не убежать.
Летняя гроза олицетворением внезапности и своенравия природы застала Клэр и Фрэда на берегу заросшего пруда. Клэр бежала через поле стеной накрываемой потоками воды за парнем, чувствуя, как его рука крепко сжимает ее ладонь. Чем больше промокала  и пачкалась одежда, тем большее чувство  веселья, беззаботного и искрящегося захватывало молодых людей. Ощущение свободы и острой принадлежности миру. Прекрасному и совершенному, каким он казался им.  В пустом амбаре пахнет старой соломой, тихо шуршит полевая мышь, Барабанит ливень по  прохудившейся крыше, слышен смех  паренька и девушки. Детская дружба юноши и девушки, невинная и чистая, переросшая в необходимость дарить тепло и ласку.  Склоненное к лицу девушки лицо паренька, дыхание,  что  так ярко чувствуется кожей мимолетное, почти целомудренное прикосновение  губ.  Пробуждение чувственности…
Это было последнее воспоминание о Фрэде. Парня, вернее то, что от него осталось , хоронили в закрытом гробу. Шокирующее ощущение пустоты. Оцепенение, странное забытье, словно скорлупа, словно закрытая пустая комната.  Объятия Кэтти,  оправданно ожидающей от девушки истерики, после сообщения сконфуженно-усталым полицейским ужасной новости. Слезы матери Фрэда. Сами похороны. Все это прошло мимо, липким пятном, отвратительным . Как паутина.

Ветер, словно подкравшийся исподволь игривый кот, легонько поворошил подол платья девушки и, прихватив ее шляпку, унесся дальше, вороша забавную находку по каменной мостовой и лужам.  Девушка, прихватив тросточку, направилась домой.  Утро утратило краски.  В голове на разные лады крутились оброненные презрительно-небрежно слова неслучайного встретившегося:
- Возможно, я тот, кто откроет тебе глаза на твою истинную суть… а возможно, нет, если ты сама не захочешь. В любом случае, я скажу тебе, что многие случайности не случайны.
Когда-нибудь, она узнает правду. Когда-нибудь, но не сейчас. Она интуитивно ощущала, что сейчас бессмысленно догонять слепого музыканта  и допытываться до истины. Когда-нибудь, когда она будет готова.
Улицы

Отредактировано Кларисса (2010-09-24 21:54:18)

0


Вы здесь » Лабиринт иллюзий » Круг V: Злонамерение » Глухие и тихие окраины


Рейтинг форумов | Создать форум бесплатно © 2007–2017 «QuadroSystems» LLC