Лабиринт иллюзий

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Лабиринт иллюзий » Заживо погребенные » Не пей мой яд. Не тронь меча. Тебе ли участь палача?


Не пей мой яд. Не тронь меча. Тебе ли участь палача?

Сообщений 1 страница 12 из 12

1

Дорога, ползущая под ногами тёмной лентой, изгибается, подобно гномонической спирали. Этот мир вовсе не то место, где кратчайшее расстояние между двумя точками – прямая. Но это не имело значения. Мучимый лихорадочной жаждой, Датура шёл медленно, он экономил силы, которые могут понадобиться, как только он найдёт подходящий объект, донора.
Он обернулся, ловя тонкими ноздрями воздух, взметнув над плечами вороные крылья растрёпанных волос. Так и есть, позади не менее десятка белесых фигур, стоящих на четвереньках или лежащих на земле. Они окружены ореолами, не имеющими ничего общего со светом. Они ползут, ползут, тянутся к нему. В них больше нет притягательности. Их сладкий грех заменился тленом и смрадом. Исказив губы в острой ломаной ухмылке, Датура отвернулся, медленно двигаясь вперёд. Да, его иногда преследуют неупокоенные души тех, кого ему пришлось вольно или невольно убить и он знает, что им не упокоиться уже никогда. Временами они досадливы, но вполне безобидны, как преданные дворняжки. Кто-то схватил его за ногу. Датура, вздохнув, снова обернулся, глядя вниз вспыхнувшим, подёрнутым плёнкой вожделения взглядом. Вот вторая рука вцепилась в его брюки выше колена, дух запрокинул голову. Пряди шелковистые, золотые расступились, открывая бледное точеное лицо, изысканное в своей обреченности. Дурман? Он улыбается одним уголком рта. Сколько страсти в его улыбке. В его обреченности.
Нет, тебя больше нет, ты отдал себя мне… Не менее сладострастная улыбка в ответ. И он знал, что если упадет сейчас, духи подомнут его под себя, не дадут дышать. Эти совершенные призрачные тела забьются в агонии. Долгожданной агонии. Их конвульсии, сладкие, чувственные, неотразимые - бесконечны. Они терзаемы той же жаждой, что и их убийца, но не имеют возможности её удовлетворить. А Датура имеет такую возможность, пока ещё его тело великолепно гибко, волосы блестят, а кожа безупречно гладкая. Но он вынужден экономить силы, двигаясь медленно и осторожно, пока ещё есть силы, которые могут пригодиться в любой момент.  Но, чёрт побери… их слишком много и они сильны, с ними духи ядов, которых он не хотел видеть больше ни при каких обстоятельствах.  Он вздрогнул, застонал, понял, что почти обречен.  Призраки задушат его сухими поцелуями и судорожными объятиями. Ласками переломают ему кости.  Еще несколько рук хватают его. Тянут, и Датура теряет равновесие. Нежные, ловкие пальцы, гибкие, как будто лишенные костей кисти рук сжимают его тело и падение становится парящим, мягким.  Но он не достигает земли, жадных дрожащих пальцев, судорожных объятий призраков. Чьи-то руки подхватывают его.

+1

2

Одиночество – было лучшей наградой и особым изысканным удовольствием для Алайна и он дорожил каждой секундой своего уединения вблизи своих владений. Многие часы в шуме и порой отвращающем его разврате в театре острыми осколками ноющей боли отдавали в висках и оборотень то и дело кривил ледяные губы в легком недовольстве. Даже абсолютное равнодушие подкрепленное веками может дать трещинки, которые при неосмотрении перерастают в глубокие раны, разрушая монолитный фундамент. Все вокруг было иллюзорным и лживым и так было правильно. Легкая изморозь покрывала уродливую землю, которая, казалось, сама менялась, не оставаясь стабильной ни на секунду, лишь холод на время сковывал ее, там, где ступал оборотень.
Тени? Почти живые и явно не являющиеся частью этого мира, словно инородные песчинки они резко выделялись на общем фоне, но они ничем не были лучшей той бесплотной грязи, которая принадлежала театру Вавилон. Причудливые сплетения лилово-синих бесплотных существ, лишь отчасти занимала его сейчас, приближаться к этому явления природы, он не имел никакого желания…вот только помимо теней там было еще одно, не менее странное существо.
Что ж это было похоже на своеобразный неумелый танец, когда сухой гибкий индивид не похожий на притязательный взгляд Алайна ни на что, стремился вырваться от этих существ и в то же время, словно бы заигрывая с ними, склонялся ближе, даря улыбку сладострастника. Не было похоже, что он выходец из круга Гордыни. Должно быть случайно забредший из свиты короля Порока. Задумчивый ледяной взгляд остановился на заостренных чертах лица, может на миг они показались ему знакомыми и помимо воли он сменил направление своего пути, оказываясь почти рядом и бесстрастно наблюдая, как он из последних сил стремится отцепиться от духов, почти падая. То была своеобразная красота агонии, и Алайн колебался между возможностью насладиться концом представления и вкусить мнимую смерть и прикоснуться к этому существу. Прикосновения…он многое вкладывал в них и оттого брезговал по большей части чужими руками, но сам любил касаться и познавать через прикосновения что-то интересное и красивое на его взгляд. Еще несколько томительных мгновений… росчерк темных волос в падении и его ледяные сильные руки. Сомкнулись на талии юноши, вырывая его из жадных объятий теней. Непроницаемо-синий взор впился острым кинжалом в затуманенные глаза этого существа, не желая знать о нем ничего, лишь холодный интерес к самой сущности. Медленно смертоносные когти левой руки скользнули в спутанный ворох иссиня-черных волос, пропуская их сквозь кинжалы, ничего не чувствуя, но получая свое странное удовлетворение от подобного.

+2

3

С отчётливой обречённой злостью понимая, что на этот раз выбраться из цепких лап и скрюченных жадных рук, смертоносных в своей ласке, духов будет непросто, фатально непросто, Датура собрал последние силы, драгоценные, припасённые для иного, чтобы  приготовиться к решающему сопротивлению. Духи обманывались, он ничего не мог им дать из того, что они жаждали.  И тщетно взывали к нему. Прекрасные, чувственные, нежные.
Теперь свет и тьма сменялись медленно и плавно, перетекая друг в друга, как содержимое соединенных алхимических реторт. Ощущения крошились, рассыпались. Пустел верхний сосуд песочных часов, но чья-то рука переворачивала его. И эта рука, пронзая тело холодом, сжимала талию, не давая коснуться земли а, напротив, отрывая от неё, выдирая из когтей духов. Чёрные пряди волос слабо колыхались, смешиваясь с белёсым и призрачно сияющим отсветом разочарованных духов.
Сфокусировав взгляд, стремительно мутнеющий и тускнеющий, начавший покрываться мертвенной плёнкой, Датура впился мгновенно вспыхнувшими пурпурными искрами глазами в склонённое над ним лицо, могущее соперничать в своей белизне и бесстрастностью с ледяным мрамором. Тёмные пряди, призрачно отсвечивая лиловым, веером рассыпались между его костлявых странных пальцев, кинжально острых, падая тонким шёлком на лицо.
Тонкие руки Датуры извитые синими венами, которые странным рисунком проявились теперь чётче под сероватой гладкой кожей, взметнулись и совершенно естественным мягким жестом легли на плечи мужчины, цепляясь заострёнными ногтями за ткань одежды. Он потянулся вверх почти невесомо всё же провисая телом в сильных руках, не отрывая испытующего и лихорадочно горящего  взгляда от его непроницаемых морозных глаз. Всё его существо уже включилось в ядовитую игру, обволакивая лепестками терпкого дразнящего аромата, тонкого и неуловимо чувственного, как трепещущий бутон в засуху, заслышавший проблески грозы на горизонте пустыни. Губы чуть дрогнули, обнажая ровный ряд острых зубов, робкой улыбкой. Датура умел играть, о.. как он умел играть… Но сейчас ему едва хватало терпения, чтобы не вцепиться мёртвой хваткой в это тело, бесстыдно вливаясь в его твердь. И что-то мешало. Мёртвая непрошибаемая равнодушная отстранённость. Лишь по чутко уловленному глазами трепету ресниц, можно было понять ничтожную долю интереса, нет, скорее любопытства. Но и этого для начала был достаточно. Немного шероховатый, как потрескавшаяся патина, тихий голос, густой и сиропно сладкий:
- Благодарю. Вы меня, можно сказать, спасли и я Вам обязан. – он не спешил опускать рук и пальцы, хаотично блуждая по плечам, перебирали складки одежды, силясь уловить хоть частицу более явного отклика в этом теле.  – Теперь я Ваш должник. Но, увы, мне нечем Вас отблагодарить…

+1

4

Чужое прикосновение вызвало естественную брезгливость на безупречном лице, и он уже было собрался выпустить неожиданную добычу из рук, как ощутил далекий и едва уловимый аромат, знакомый до боли и такой притягательный. Его тело никак не реагировало на зовущие, возбуждающие феромоны, ибо они не способным были пробить толщу льда, которым он был покрыт, словно стальным панцирем. Но они способны были вновь вызвать легкий интерес, изучить природы этого явления и возможности развеять свою скуку. Вглядываясь в черты его лица, Алайн с отрешенностью перебирал обрывки своих воспоминаний, ища среди них тот фрагмент, в котором был бы запечатлен этот узкий лик с горящим взором, но все оказалось гораздо сложнее. Он знал его и не мог ошибиться, но откуда и как – это оставалось загадкой, впрочем, ему почти было все равно. Узрев улыбку, которая столь дико смотрелась на этом лице, словно балерина, танцующая на беспорядочно совокупляющихся телах, и ряд острых зубов, он едва уловимо вздохнул, уделяя гораздо большее внимание теням, что все так же стремились завладеть этим телом, что он держал в руках, однако же, избегали морозного холода, окружающего оборотня.
- Благодарю. Вы меня, можно сказать, спасли и я Вам обязан.
Более навязчивые касания прытких пальцев к его плечам, трогающие одежду, вызывали легкое неудовольствие и он, сжал рукой его запястье, давая ощутить свою жесткую холодную хватку.
-Не прикасайся, иначе лишу рук, - спокойно отозвался он, впечатывая каждое слово в сознание этого юноши, вновь пронзая его долгим глубоким взглядом, не оставляя сомнений  в том, что он исполнит свое предупреждение.
– Теперь я Ваш должник. Но, увы, мне нечем Вас отблагодарить…
-Мне ничего и не нужно. Все, что я хочу, я получаю итак из доступного мне и моим ощущениям, - все тем же бесстрастным голосом отозвался он.
Опасное существо теперь уже полностью покоилось на его руках, когда он все с тобой же толикой брезгливости поднял его, отрывая от земли и стараясь менее прижимать к своей груди, понес в сторону своего сада, дабы рассмотреть сие быть может и бесполезное чудо в более спокойной обстановке.
Минуты… время текло по своим особым законам, и сколько прошло сказать было сложно, но как только они оказались под кронами, темных деревьев, испещренных серебристыми рунами, Алайн опустил незнакомца на сгустки плотного тумана, которые служили неким подобием беседок. Сам он остановился невдалеке, опираясь спиной о подозрительно активное дерево, ветви которого подрагивали, словно пульсация сердца.

+1

5

За все тринадцать лет своей потусторонней нежизни Датура перестал чему либо удивляться совершенно, он даже и не был уверен, что прошло именно тринадцать лет, может быть, больше. На определённом этапе, когда человеческий организм оставил только внешнюю оболочку и внутреннее строение человеческим, полностью изменив химический состав всех тканей и жидкостей в теле, он перестал следить за временем, да и неблагодарное это было занятие. Время текло толчками, иногда быстрее, иногда медленнее, тягуче, иногда он открывал глаза и видел над собой колкие звёзды, а когда закрывал, был свет.
Не прикасайся, иначе лишу рук
Слова вонзались в мозг подобно острым ледяным иглам, тонким, неотвратимым, взгляд синих бесстрастных глаз вбивал их дальше, в самую глубину сознания, но в этом особой необходимости не было. Датура весьма понятлив и он уловил нотки явного раздражения в голосе, казалось, лишённом всякого выражения, но вползающим в уши ледяной змеёй. Боли он тоже давно не чувствовал, это необходимое, что было важно для выживания тела человеческого, теперь атрофировалось, отдаваясь лишь слабыми отголосками, но то, как хладный спаситель сжал своими когтями хрупкое запястье, заставило это вспомнить. Да, более, чем понятно. Рук лишаться Датура не хотел, но касаться напрямую ему уже было не обязательно, робкий и шаткий контакт состоялся, связывая их невидимыми прочными нитями, как засахаренная тёмная паутина.
Не отрывая мерцающего зовущего взгляда, в котором разгоралось само адово пламя, рассыпаясь пурпурными и фиолетовыми осколками, Датура нехотя отпустил плечи мужчины, чуть откинув голову, чтобы пряди смолянистых локонов, упали с узкого лица. Он не стал отвечать сейчас, нужно было обдумать, прежде, чем что-то говорить, иначе этот загадочный белоликий бросит его тут. Но не духов боялся Датура, крутящихся под ногами бездомными побитыми псами,  жаждущими вонзить свои зубы, нет, он боялся потерять контакт с тем, кто его нёс сейчас на руках. Тот, видимо, что-то почувствовал, и старался не прижимать к груди свою ядовитую ношу, но Датура тянулся, неощутимо и неотвратимо, каждым своим ароматным волоском с головы, который, как бы случайно, прилипал к бледной коже у шеи, над самым воротом, когда обессиленная темноволосая голова невольно прислонилась к плечу.
Даже сам воздух вокруг, впитав в себя флюиды порока и возбуждённого голода, изменился, он сладко грел, как тёплое топлёное молоко с мёдом, обволакивал ледяную кожу, вылизывая её дуновением ветерка, щедро сдобренным ароматом дурмана и чёрного ириса. А когда мужчина приоткрывал рот, чтобы выдохнуть, отравленный воздух невидимыми струями вползал через губы, лаская язык, как пальцы умелого любовника, оставляя на нём лёгкий сладостно горчащий привкус водяной лилии, почти незаметный.  У существа обычного и менее сильного, это вызвало бы непреодолимое желание соединить свои губы с губами Датуры, пить их, как целебный пьянящий источник.
Оказавшись сидящим на сгустке плотного тумана, который обнимал спину и бока не хуже роскошного собольего меха на троне короля, Датура огляделся, он немного пришёл в себя и его кожа засияла бледным перламутрово-пепельным сиянием, обманчивым и притягательным в распахнутых полах жакета, обнажающих сухой подтянутый пресс и безупречно гладкую грудь, увешанную сияющей связкой серебра. Покончив с осмотром окрестностей, Датура вновь посмотрел на стоящего теперь мужчину, спина которого опиралась о дерево, которое легко дрожало, раскинув кряжистые тёмные ветви, и источало такую агрессию, что всё существо Датуры внутри завибрировало в протестующей судороге опасности. Будучи сам носителем растительного ядовитого духа, он слишком хорошо знал, что может произойти. Сейчас они появятся, оба… 
Встрепенувшись, он вскочил на ноги, разметав по плечам мшистую тьму волос, закрыв часть лица, приподнялся, протягивая изящную кисть с раскрытой к верху ладонью в сторону мужчины, рука подрагивала и звала, шелестящий искренний страх в голосе:
- Отойдите от дерева… скорее, идите ко мне. Они меня не тронут.

+1

6

Да, яд, которым был насквозь пропитан юноша, весьма и весьма любопытен, имел странную природу, пожалуй, с таким Алайн еще не сталкивался, и именно это толчками пробуждало интерес, который давно уже был похоронен под толщей льда и равнодушие ко всему. Он чувствовал привкус необычайного букета сладкого яда на губах, который медленно, но неотвратимо проникал в его организм. Возможность прервать это была отвергнута, к чему?  Бояться что-либо оборотень перестал уже давно, перекатывая язычком пряный вкус, в котором он улавливал давно забытые земные ароматы, цветка… имени, которого уже и не помнил и приторная сладость, разбавленная холодом, давала приятные ощущения. Это было идеально, а то, что было идеальным, он не спешил убивать.
Оболочка, пусть даже, такая притягательная на его придирчивый вкус, не могла привлечь его, удостаиваясь лишь беглым морозным росчерком светлых глаз и лишь подмечая изменения, в этом субъекте, выискивая их природу. На инкуба это существо не было похоже, но, несомненно, несло в себе сексуальную энергетику, что более всего поразило оборотня, так это феноменальная жажда и способность, даже из абсолютно непроницаемой «жертвы» вытянуть необходимое для восстановления.
Хищная дрожь дерева, да, оно таило в себе опасность, неприкрытую и дикую, а иначе было скучно. Он сам бережно взращивал этот сад, создавая как многочисленные иллюзии, так и опасные и редкие растения, живые деревья, но реакция незнакомца была несколько неожиданной, что привело Алайна в некоторое замешательство. Беспокойство, что без него, не будет донора, а, следовательно, еще большее истощение и смерть. Впрочем, смерть – это глупо. Такие существа уже мертвы, как и он и слово живой можно было применить лишь к Пороку. Он здесь был единственным живым и абсолютно бессмертным существом.
Страх… протянутая ладонь и веер иссиня-черных восхитительных волос, нехотя он оторвался от своего дерева, внимая голосу незнакомца. шаг..еще один шаг и смертоносное лезвие коснулось узкого подбородка, приподнимая его и вновь этот взгляд, проникающий в самые глубины, неторопливо изучающий, изнемогающее от жажды существо.
-Почему же они не тронут тебя? И что ты делаешь в моих владениях? – неторопливый певучий голос, похожий на холодный горный ручей, столь же медленно лезвие соскользнуло ниже на его горло, еще ниже огибая худую линию ключиц. Слабое шевеление за спиной, но не обращал на это ровным счетом никакого внимания, свободная рука легла на талию юноши, затягивая его в своеобразный танец. Вокруг сгущался морозный туман, образуя своеобразную тягучую воронку вокруг них, отрезая от той реальности, в которой они пребывали. Уверенные классические движения в танце, напоминающим вальс, легкий и чарующий, в то время как ледяной взгляд не отрывался от лица теперь уже партнера. Осторожно и легко правая рука легла на затылок, слегка сминая восхитительный шелк волос. Колкие брызги льда, вплетались в них, оседая и распускаясь серебряными цветками, чтобы тут же рассыпаться осколками вновь. Что двигало им, чтобы применить иллюзорную магию, втягивая относительно опасное и незнакомое существо в магический танец? Это один из тех вопросов, на которые невозможно найти ответ, все скрывало собой монолитная толща льда, уверенно ведущая сейчас «охотника» в своеобразном танце.
-Мы были знакомы, я знаю это, - спокойно отозвался он и легкий ветер подхватил серебро его длинных волос, которое с непреодолимой дикой жадностью, сплеталось с индиговым шелком, напитанных ядом. Искаженная реальность утратила свой смысл, оставляя лишь снежный вихрь, в эпицентре которого существовал танец, двух совершенно разных, несовместимых существ.

+1

7

Он всё же отошёл от дерева. Датура стоял, как вросший, его ноги слегка подрагивали, а губы кривились, будто он сейчас расплачется, и глубокий удовлетворённый вздох, когда его подбородка коснулись пальцы-лезвия. И немного затравленный взгляд сияющих сизым глаз в ответ.
Почему же они не тронут тебя? И что ты делаешь в моих владениях?
- Вы не знаете, о ком я. – снова взгляд за плечо мужчины, полный осознаваемой опасности – В Ваших владениях? – взгляд вернулся, ударяясь о непроницаемую замёрзшую гладь синих глаз – Я просто шёл. Откуда мне было знать, что это Ваши владения… Вы так не любите чужаков? – голос был напряжённым и немного приглушённым, он словно боялся, что их услышат, а их уже слышат.
Он увидел их, они возникли из марева, просочившись из ствола дерева и  сидели на нижней ветке, свесив ноги и держась руками за ствол. Датура почувствовал их запах: странный пьянящий букет из малинового сока, перезрелых яблок, крови, дождя и морских водорослей. За экзотическим ароматом, исходившим от этих существ, чувствовался другой запах – запах смерти и разложения, сухой и прогорклый запах с бледно коричневой кромкой, как мокнущие бинты на теле прокажённого. Они были красивы нервной угнетающей красотой, вычурной и кичливой, одеты в нечто, напоминающее кольчугу, которая искрилась отблесками лунного света. Тёмные губы, пышные волосы кипельно белоснежные с голубоватым отливом, а их глаза – серебристые жемчужины, как будто подернутые перламутровой пленкой и без зрачков, как глаза мёртвых рыбин.
Гортань судорожно дёрнулась, когда её коснулось ледяное лезвие, но это был не страх, порождённый смертоносным остриём, взгляд то и дело метался от лица мужчины к дереву и обратно. И как спасение, вторая рука его легла на талию, закружив в вихре танца, странного и нелепо прекрасного, в водовороте снежной пурги, это на какое то время скрыло их от жадных глаз двух духов.
За себя он не боялся. Пока еще не боялся. Эти двое давно мертвы, как  он сам, если они вообще жили, за пределами этого мира, что вызывало сомнения. Беспощадные и хищные, не гнушающиеся ни одной формой энергии, но питались преимущественно гордыней и гневом, для этого телесный контакт не нужен. Они набрасывались без предупреждений на любую встретившуюся сущность, иногда позволяли себе с ней поиграться, но участь всегда была решена. И их почти невозможно убить.
Серебро и глубокий бархатный пурпур, звонкие белоснежно-седые искры крошащихся льдинок и фиолетово-чёрный лепесток яда… странный фатальный танец расцветил на губах Датуры змеящуюся сладострастную зыбь улыбки. Он не боялся холода, исходящего от безумного беспечного танцора, он его впитывал в себя жадно, жарко, бездушно, оплавляя самый краешек ледяного панциря, сковывающий это сильное тело.   Непринужденно, с неподражаемой грацией — человеку уже недоступной, её можно встретить только в невинном царстве диких зверей и в порочном царстве призрачных духов, вскинул руки, положив узкие запястья на плечи. Разве не так принято в парном танце?...  Тонкие бледные пальцы в невесомом касании погладили мраморную гладь шеи, снова вернулись на плечи. Когтистая рука мужчины коснулась затылка, утопая в струящемся пропитанном ядом шёлке тёмных прядей, волосы обвились вокруг руки, лаская и скользя меж пальцев, выгнув шею вперёд, Датура прикрыл глаза, плавно и грациозно следуя ведущим движениям, он почти упустил из вида опасность, скрытую пеленой тончайшей ледяной пудры, оседающий кристальными снежинками на коже.
Мы были знакомы, я знаю это
Слова далёким эхом прозвучали в голове, странной неприятной тяжестью сдавив виски, разрушая хрупкую иллюзию слияния в танце. Судорожно выдохнув морозный воздух, Датура открыл глаза, но увидел перед собой завесу чарующего рисунка переплетённых серебряных и тёмно-фиолетовых прядей. Совершенно естественно приникнув к сильному холодному телу всем гибким станом, наклонившись к самому его уху, шепнул расплавленным пурпурным бархатом голосом, оставляя на мочке уха капли росы от дыхания:
- Может быть… С недавних пор моя память меня подводит. Расскажите...
Цепкие, следящие за каждым их движением даже сквозь сияющее ледяное облако две пары незрячих глаз, не отпускали.  Один из духов  ядовитыми спорами впрыскивал свои мысли в голову Датуры. Его мысли были как отзвуки эха, как безжизненные и пустынные комнаты, где бегают крысы по обрывкам газет, они были легки, трепетны, и холодны, как надгробные камни в серебряном свете луны; и ненасытны, как хищные звери, рвущие зубами добычу.
Как жаль, что ты так и не умер

Отредактировано Датура (2010-07-11 02:16:28)

+1

8

Было странным наблюдать столь живые эмоции на его лице, страх сменялся расстройством, и Алайну казалось он почти видит, как мелкий бисер слез подрагивает на кончиках его изумительных темных ресниц и весь его вид создавал впечатление чем-то напуганного ребенка. Непередаваемый коктейль эмоций, кажется, почти настоящих или настолько искусно подделанных, что даже ценитель и знаток актерской игры почти поверил в них.
- Вы не знаете, о ком я.
-Странное заявление, я не могу не знать о том, что есть в моих владениях, - уверенно отозвался он, почти не обращая внимания на то, как голос его собеседника перешел в разряд шепота, так приятно ласкающий слух. Неосторожность, совсем отрешиться от окружающей обстановки, слишком увлекаясь новой находкой. Непозволительная роскошь…необдуманная, которая могла привести к крайне непредсказуемым последствиям, но что ему было до них сейчас? Мелочи, с которыми он был уверен, что справиться в любом случае.
Вы так не любите чужаков?
Вновь этот вопрос и слово, которое остро резануло тонкий слух. Что такое любовь… не любовь. Такие странные и бессмысленные понятия, слишком чуждые для него, слишком человеческие.
-Здесь нет абсолютного понятия чужой, а слово «люблю» крайне смешно звучит, даже в таком контексте по отношению ко мне. Мне все равно – это есть истина. Но, бывает менее все равно или более. Оттенки и только, - отрешенно шептал столь естественные вещи для него, не слишком заботясь о том, чтобы его понимали. Даже странные метания взглядов этого существа не вызвали никаких особых подозрений, мало ли… здесь у каждого были свои странности и, затаившейся опасности, Алайн не ощущал.
Увлекаясь этим танцем, неосознанно, отрезая магией их от всего и вся, Алайн лишь пил красоту этого момента, пусть то и было всего лишь театрализованным эпизодом, пусть, иного здесь и нельзя было получить. Все дальше уводя в легком кружении вальса от опасного древа оборотень неожиданно споткнулся, теряя ритм, что-то мешало, прорываясь сквозь щиты и это что-то явно не нравилось ему.
- Может быть… С недавних пор моя память меня подводит. Расскажите...
-Моя память столь древняя, что и я не могу так сразу сказать… это был фрагмент, словно бы из иной жизни, мимолетный, ничего не значащий, но он был, - внезапно остановившись Алайн, сжал его руки, так вольно покоящиеся на его плечах и прикосновения, которые он не мог не ощутить в танце, причиняли некое неудобство, одно радовало, не было обычного неприятия. Клятва… такая давняя, забытая… для одного человека, единственного, который не вызывал столь явного отторжения, руки которого были продолжением самого Алайна, касания запретные для других, для него были позволительны всегда. Лишь он один умел ценить красоту, лишь для него не существовало ледяного щита, а непомерная гордость партнера легким и милым недостатком. Но образ… образ, того единственного был смутным и неуловимым, стертым древнейшим заклинанием и вернуть его было невозможно, лишь жить, так будто никогда этого не было, а сны, порой терзающие ледяную душу забывать безжалостно уничтожая наступающим днем.
-Мое предупреждение еще в силе, Датура. Ведь так твое имя? – неожиданные нотки презрения в голосе, а руки довольно грубо стряхивают чужие ладони с плеч, оставляя легкие раны от лезвий. Шаг от него, вновь создавая незримую, но ощутимую дистанцию, а кроваво-алые сейчас губы кривится в странной брезгливой улыбке.
-Ты останешься в моем театре, - утверждение, которое он всего лишь донес до этого существа. Спонтанное решение, но оно было абсолютно верным для него, иначе и быть не могло.
Неприятные ощущения… он чувствовал спиной, словно бы липкие жгуты, которые опаленные его холодом скручивались и отмирали, но стремились вновь к нему, легкое сомнение мелькнуло в глубине его глаз, которые по-прежнему, касались всепоглощающим морозным холодом узкого лица Датуры.

+2

9

Всё время, пока они танцевали, плавно, фатально, почти не касаясь ногами поверхности, окружённые мельчайшей ледяной взвесью, будто разбившаяся гигантская волна о подножие гранитного утёса вмиг застыла, разлетаясь мириадами микроскопичных солёных искрящихся ультрамарином кристаллов, отдаваясь вихрю нахлынувших ощущений, слушая непонятный рассказ о каких-то неведомых образах, Датура невидимыми нитями вползал под кожу этого существа, покрывая трещинками его ледяной панцирь, оплавляя и подтапливая его своим эфемерным невидимым сладким ядом. Теперь уже в дымке снежинок, хрустящих под ногами и не тающих на тёмных ресницах, появляется как будто легчайшая тонко шёлковая цветочная пыльца с горчащим ароматом пурпурных до черна лепестков. Она оседает на волосах, ласкает нежнейшей вуалью это отстранённое синеглазое лицо, проникает в его организм с каждым вдохом.
И вот, когда огромное, монстром хищно дышащее дерево со свинцово тяжёлой тёмной листвой почти скрылось из вида, до сознания Датуры донёсся еле слышный шёпот.
- Ну, здравствуй, дурман – бесцветный ласковый голос, как катящиеся по дюнам песчинки.  Один из духов растянул губы в улыбке, наклонил по птичьи голову вбок, вперив туманные рыбьи глаза в высокую худую фигуру, почти сливающуюся одним целым, пусть ив призрачном зачарованном и иллюзорном танце со среброволосым хозяином этих мест. В этой улыбке не было ни намёка на естественность – давно позабытый спазм мускулов, воспоминание об улыбке. Но Датура выдержал взгляд его безжизненных серебристых глаз, сверля в ответ фиолетовой отталкивающей тяжестью над плечом своего партнёра по безумному призрачному вальсу, который не слышал их слов,  настроенных только на волну аналогичной сущности, как и они сами, едкие споры мыслей хищников и падальщиков, проникали только в голову Датуры.  Их кожа вдруг показалась ему очень хрупкой. Впечатление было такое, что, если ветер подует, он просто сорвет ее с тонких и ломких костей. Значит, они были голодны и хотели отобрать лакомый кусок в виде того, кто сейчас не замечал их, а если бы заметил, не захотел бы поверить в их коварство и могущество.
-  … Досадно, но дух дурмана мы убить не можем. Жаль, жаль… в тебе нет ничего, что бы мы могли съесть. Даже твоя похоть ущербна, это на гурмана – дух  капризно скривил губы – А вот этого надменного оборотня мы намерены забрать, но для этого ты должен убраться.
Как звон далёкого кладбищенского колокола до почти парализованного сознания Датуры донёсся голос того, чьи плечи он сжимал побледневшими пальцами, падая в омут беспамятства, что значительно ослабило его инфернальное обольстительное притяжение
Мое предупреждение еще в силе, Датура. Ведь так твое имя?
Жёсткие костяные пальцы стиснули хрупкие запястья, оставляя на коже раны, опаляя мгновенной фантомной болью, слишком ещё живым воспоминанием о ней, пространным гулким эхом в голове разносится преисполненный ехидного злорадства скрипучий смех, неслышимый никому другому, будь он хоть трижды могущественным и сильным. Датура даже не придал значения тому, откуда может быть известно его имя, он только смотрел на него в немой обречённой беспомощности, задыхаясь от досады, и, когда тот отошёл на шаг и он остался стоять на подгибающихся ногах один, до его меркнущего слуха донеслось
Ты останешься в моем театре
Слова слетели с чувственных губ, которых несколько мгновений назад так хотелось коснуться своими, выпить их ледяное тепло… и они кривились сейчас в брезгливой улыбке, перекошенные снисходительным презрением… Так совпало, что после этих слов невидимая рука стиснула горло Датуры, заставив рухнуть на колени перед застывшим льдистой маской лицом оборотня.
Убить не можем, но можем сделать калекой и уродом, на тебя не посмотрит ни один червь из самых нижних кругов и ты сам сдохнешь от голода.

+1

10

Алайн подозревал, что что-то происходит не так, но непоколебимая уверенность в себе и своей силе, а тонкая паутина сладостного нектара, въедающегося в ледяные покровы тела, был встречен недовольством в морозном взгляде. Но что-то не позволяло остановиться, прервать это. Что-то неотвратимо утягивало в водоворот новых и потому крайне ценных для него ощущений, когти сильнее сжимались на его талии, не раня, это было похоже на изящный капкан, дернуться в котором было равносильно смерти. Неожиданным было то, как это существо, оставшееся без опоры его ледяных рук, внезапно рухнуло на колени, словно сорванный безжалостной рукой чахлый цветок, легкий трепет этих темных ресниц, так похоже на дрожание изящных листиков любистока. Несколько мгновений, которые тянулись вечность, слишком красивая картина, чтобы нарушать ее малейшим движением, мыслью, словом. Не было желания подойти, не было желания вновь привлечь к себе это темное гибкое тело, лишь созерцание и замороженные веками эмоции. Только сейчас чутьем оборотня он уловил всплески чужеродных мыслей, которые горьковатой ядовитой паутиной проникали в сознание…не его сознание и потому понять их значение он так и не смог.
Опасность…уже так четко прорезало собой спертый пепельно-горячий воздух вокруг и существо, стоящее перед ним на коленях отчетливо испускало флюиды страха и обреченности, не увидеть, но уловить чуткой сущностью зверя ту невидимую руку, сжимающую хрупкое горло и всего пара секунд на раздумья. Он мой. Непоколебимая уверенность  в этом и потому легкая досада от того, что кто-то может испортить столь занятную вещь и лишить его драгоценного зерна интереса. Мой. Это мои владения и лишь моя воля и желания здесь закон. Неуловимое движение лезвий его рук, которые словно бы в ударе коснулись шеи Датуры, но нет, лишь искрила магия холодно-голубым сиянием, обрывая и замораживая гадостные нити тварей, которых теперь ощущал и Алайн, всего несколько минут и он создал ледяной кокон вокруг Датуры, в который сложно бы было проникнуть извне любой магии.
-Не двигайся и не вмешивайся, - сухо бросил он этому существу, которое находилось сейчас под прочной защитой его магией, но сил на сие уходило крайне много.
Комок сухой пыли, подхваченный ветром ударил в лицо, заставляя закрыть глаза и принять решение. Словно кадры из фильма ужаса предстали перед глазами Датуры, как только Алайн стал принимать облик зверя. Ломались и выкручивались кости, все тело покрывалось густой серебристой шерстью, и злостное шипение змей, которые окружали тигриную морду, разорвало тишину. Так он был менее всего уязвим для чужого влияния и чужеродной магии, а потому вполне уверен в своих силах. Горделиво, надменно ступая тяжелыми лапами по безжизненному раскаленному песку, он неумолимо приближался к дереву, откуда исходила тонкая едва уловимая опасность с изменчивым вкусом горькой полыни, а хищный скорпионий хвост со смертоносным ядом, мерно покачивался над извивающимися гадами на его голове.
Убирайтесь, как можно дальше от моих владений, вы ничего не получите ни от меня, ни от моей добычи. Непоколебимая уверенность в голосе и тщательно скрытое в глубине ощущение чего-то неизбежного, с этими тварями он предпочитал не сталкиваться никогда, даже будучи столь древним и опытным существом, понимал шансов противостоять духам такого рода было крайне мало, но присущая ему непоколебимая гордыня и воистину ледяное упрямство заставили идти прямо навстречу, как всегда, не желая убегать, не желая прятаться и спасти свою шкуру.
Далекий перезвон колокольчиков…все нарастающий монотонный звук играл обжигающе горячим смычком по ледяным нервам. Разве страшно умереть? О, нет, гораздо страшнее жить вечно, но самое страшное это существовать вечность, именно существовать, когда жизнь похожа на смерть-фальшивку, ты пуст, словно глиняная кукла.

+1

11

- Я останусь в твоём театре, только не уходи, только возьми меня за руку своими режущими ледяными пальцами....- сбивчивый приглушённый монолог, слова слетают с побледневших губ, как уже мёртвые листья с гибнущего дерева. Монолог, потому что оборотень не слышал его слов, слишком слабы они были, не громче того звука, с каким палые листья черенками отрываются от веток.
Я нужен тебе, мне всё равно, зачем, хоть паяцем в твоём театре. Экспонатом: «человек-цветок, не троньте его и он умрёт». Я буду умирать на показ и ловить твои движения рядом. До тех пор, пока однажды ты не перестанешь бороться с собой, тогда я возьму тебя, я стану частью той силы, которая делает тебя таким могущественным, я отберу часть её у тебя, чтобы выжить. Я бы мог уйти в поисках более лёгкого донора, но у меня слишком мало сил, а ты слишком хорош. Тем, что недоступен. Тем слаще и головкружительнее будет моё пиршество. И ты слишком силён, тоболй можно подпитываться сколько угодно долго, не опускась до поитсков более мелкой и сомнительной добычи.
Теперь монолог и впрямь стал таковым, звуча лишь в позваниваюшей от странной и страшной пустоты голове Датуры. Так бывает перед грозой, когда над кладбищем носятся и недвижно неожиданно застывают огни святого Эльма, ппотрескивая и искря потоками электричества. А если подойти к ним близко, их неощутимый слухом, даже самым чувствительным, низкочастотный гул может дробить кости, если оставаться с ними рядом слишком долго. Сейчас так же изматывающе ныли кости Датуры, когда он, всё ещё стоя на коленях и всё ещё слыша мерзкий издевательский смех духов-стервятников, мелко сотрясаясь от отвращения и парализующего страха, замешанного на злости, нашёл в себе силы поднять голову, он увидел превращение оборотня в свой истинный облик.
Раздавленный воздействием духов, Датура мало запомнил последние мгновения, когда сильные руки оборотня несколькими движениями в густеющем воздухе создали вокруг него непроницаемый для внешнего магического проникновения своеобразный кокон. Он был невидим, но не позволял двигаться за его пределы, обжигая адовым костенеющим холодом. Слишком холодно, слишком...хотя паучье вползающий в сознание отравленный шёпот призраков стал почти неслышимым, страх только усилился. Страх потерять ещё не обретённое, но такоое заманчивое. Датура поднялся на ноги, пошатываясь и тщетно протягивая руки в сторону слабого свечения преграды. 
Не взирая на то, как его бледные пальцы утонули в сиянии барьера, застывая в нём, как в жидком стекле, как сначала синеющие пальцы, затем запястья стали покрываться тончайшим ажурным и кружевным снежным инеем,  и он сам, как диковинный мотылёк, обречённый погибнуть, замер, не смея трепыхаться в колдовской прочнейшее паутине, беспомощно смотрел. В широко распахнутых глазах Датуры с тёмным фиолетовым и рваным по краям зрачком, расплывающимся пульсирующим цветком, отражался зверь с серебряно-стальной шкурой, с головой тигра, окружённой гривой из шипящих змей, мерно покачивающий огромным скорпионьим жалом на кончике хвоста над ней, направляющегося на верную смерть.   
Сначала две лярвы неотрывно наблюдали за приближением к ним оборотня, их хищные рты ощерились желтоватыми иглоподобными клыками, потом они рассмеялись и от их безвучного смеха заколебалась листва дерева, на котором они сидели в серебряной своей чешуеподобной одежде. Они уже питались им с того момента, как гнев рассерженного хозяина этих мест нашёл их местоположение и был направлен на них, каждый всплеск эмоции, рождённый злостью или яростью, делал их сильнее многократно. Если он попробует напасть, он обречён.
Датура почувствовал, как по его узкому посеревшему лицу медленно ползут холодные мироточивые капли слёз. Как они благоухали... весь концентрат цветущего дурмана ясной лунной полночью порочно сладостно и тонко... пара тяжёлых капель ударились о мёртвую пыль под ногами. Мгновение спустя картина неумоливо изменилась. Перед тем, как потерять сознание, Датура увидел, что у ствола дерева из самой земли столбиком ядовитого синеватого пара выросла фигура с изящным утомлённым лицом, чувственным изгибом пепельно розовых капризных губ в обрамлении пышного золота волос. Дурман, покинув тело своего обретённого хозяина, обратил свой бесстрастный приговаривающий взгляд на призраков, парализуя их взглядом чёрных бездонных зрачков темнее самой смерти. Тряпичные клочки истлевающей плоти струпьями стали скатываться с их белёсых призрачных тел, когда как тело Датуры, на время лишённое духа, скукожилось пустой оболочкой плоти с руками, покрытыми по локоть инеем и мёртвыми пустыми глазами, взирающими на происходящее из под вороха спутанных чёрно-фиолетовых прядей волос.

Отредактировано Датура (2010-09-09 14:54:06)

+1

12

Время, секунды так безотчетно быстро ускользали от него, ровно как и его силы. Алай чувствовал, как эти твари вытягивают из него то, что еще плескалось в бокале с колотым льдом. То, что не давало ему умереть окончательно и делало его живым. Восприятие мира было искажено и звериные инстинкты брали свое, он был хозяином здесь и потому чистейшая холодная ярость била вокруг его мощного тела, но она уходила  в никуда, впитываемая тварями, затерявшимися среди оголенных ветвей деревьев. Яростное шипение темных змей, напряжение в застывшей позе перед последним прыжком. Прожить столько веков и умереть от истощения, от того, что осталась одна лишь оболочка, лишенная чувств, лишенная сил и желаний – это кажется невозможным и чем-то похожим на фарс. Сейчас одной из главных мыслей было то, чтобы не дать погибнуть этому существу, хрупкость которого он ощущал на своих руках, запах дурмана въевшийся в морозную кожу и давно позабытое легкое ощущения чего-то… он не мог припомнить название этому. Но хотелось разгадать, понять, в чем заключался интерес, проснувшийся в морозной сущности.
Еще минута, прыжок и пустота. Он успел лишь уловить присутствие еще одного морока, более сильного, более обжигающе прекрасного. Силуэт этого существа сбивал с толку, как и то, куда делись враждебные духи, рассеиваясь в абсолютное ничто, лишь рваные сгустки эмоций, некогда принадлежащие Алайну сплетались в причудливые фигуры, уходя… безвозвратно.
Болезненно медленно вновь вернув свой привычный облик, обернулся, там, где некогда мерцал его щит и равнодушно-спокойно холодный взгляд созерцал безжизненное на первый взгляд тело. и трещины мелкие трещины внутри него углубились, разъедая его изнутри новыми ощущениями. Неужели это оно спасло меня ценой своей жизни? Как глупо… как необычно. Практически бездумно на этот момент, он склонился над чернеющей оболочкой и взял ее на руки, унося с собой. Не было даже привычной брезгливости, хотелось лишь продлить момент этого странного.
Время текло либо вечность, либо ничто. Оно давно уже сравнялось и превратилось для него  в ничто, абсолютное и непоколебимое ничто. Лишь в своих покоях, находящихся в самом сердце театрального Вавилона, в огромном театре Алайн разжал свои ледяные руки, позволяя тому, что осталось от этого существа упасть на обитый темным бархатом диван. Все вокруг было затянуто тонкой паутиной изморози, а стены слабо мерцали магическими рунами, тонко чувствуя и ощущая присутствие иного существа. Неспешно, словно бы в глубокой задумчивости Алайн опустился в глубокое кресло, и тут же черное тело змеи обвило его руку, удобно расположившись между опасных клинков.

0


Вы здесь » Лабиринт иллюзий » Заживо погребенные » Не пей мой яд. Не тронь меча. Тебе ли участь палача?


Рейтинг форумов | Создать форум бесплатно © 2007–2017 «QuadroSystems» LLC