Лабиринт иллюзий

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Лабиринт иллюзий » Книга Заклятий » Конкурс эссе №2


Конкурс эссе №2

Сообщений 1 страница 18 из 18

1

Дорогие друзья, мы рады предложить вам еще один литературный конкурс, где вы можете попробовать свои силы, продемонстрировать писательский талант и посоревноваться друг с другом в написании коротких произведений – эссе.

Тема: «Сон разума рождает чудовищ».

Правила публикации:

1. В конкурсе принимают участие только зарегистрированные игроки «Лабиринта».
2. Размер произведения 1-2 стандартных листа Word 12 шрифтом.
3. Произведения публикуются в этой теме на суд участников игры в течение недели, в период с 12 по 19 апреля включительно.
4. В этот период в теме конкурса не публикуются комментарии и оценки, вы можете присылать свои рекомендации авторам только в ЛС.

Правила оценки:

1. По окончании недельного срока, о чем администрация обязательно известит вас, в период с 20 по 22 апреля включительно, каждый желающий сможет проголосовать за понравившееся ему произведение.
2. Авторы произведений не могут голосовать за свои эссе, но вольны отдать единственный  голос понравившемуся произведению другого автора.
3. Голосуя, снабжайте свои оценки комментариями, почему вы решили именно так.

Награждение:

Первое место получает участник, набравший больше всего голосов. Второе и третье –  по мере убывания количества голосов соответственно.

Ждем ваших произведений!

+2

2

Депривация сна

Он явился всего лишь на девятый день. Негодяй, заставил себя так долго ждать.
-А что поделать, чертям и в аду работы хватает. - развел руками и бесцеремонно расселся на любимом кресле.
Как прошли эти девять дней не хотелось и вспоминать. Сплошной мрак.
-А ты расскажи. - скалится зубастой пастью.
Хорошо, слушай. Первый день было странно. Отведенных трех часов на сон поначалу казалось хватит, но на вторые сутки росло лишь раздражение. Усталость, заплетающийся язык. Мысли в голове путаются, для того, чтобы родить что-либо удобоваримое и умное приходится ворочать мозгами по крайней мере несколько минут. И внутри черепной коробки как жернова мельницы - натужно скрипят мысли, крупинка за крупинкой высыпаясь в сознание. Дальше - хуже.
Третий день был критический. Вот бросить бы все в чертям собачьим.
-Нет собачьих чертей. - назидательно поднимает палец этот рогатый собеседник.
Ладно, не бывает, проехали. Какой говоришь день? Четвертый было уже полегче - в голове появилась какая-то ясность, перестал путаться в днях недели и числах. Но вокруг появились какие-то странно озабоченные твоим поведением люди. Отчего они решили, что знают, как лучше будет тебе?
-Людям всегда от тебя чего-то надо. Иначе становись затворником. - черт делает большие глаза и начинает безумно хохотать увидев недовольно скривившееся лицо.
На пятый день, дабы отвлечься от серых будней ездишь по трассе. Водители соседних машин вообще такие медлительные, а тебе все кажется мало. Выжимаешь педаль в самый пол, сама дорога гладко ложится под колеса. Линия горизонта вдруг прыгает к тебе навстречу, резко, совершенно не спрашивая разрешения. Морозный воздух, врывающийся через открытые настежь окна, оглушает, свистит, единственный не дает забыться в эти минуты. Его ледяные пощечины как нельзя вовремя, когда на "встречку" вылетает такой же сумасшедший как и ты. Резкий поворот руля вправо, гравий, недовольный рев мотора. Обошлось. Сползти с сидения, непослушными пальцами открыть дверцу и выпасть на землю, скорчившись от нахлынувших ощущений. Кто-то теребит тебя за плечо, кричит в ухо, сует в руки кружку с отвратительной бурдой призванной называться кофем, но отдающей отнюдь не этим благородным напитком.
-А шестой? - черт уже смотрит на тебя пытливо, ерзая на месте от любопытства.
Шестой? Да ничего особенного. Ледяной душ, Кофеин в таблетках, запиваемый энергетиком и аритмия. Ничего веселого. Ах да, еще злоба. Ничего не пишется, все вокруг одни бездарности.
-Ха, один ты талант?! - рогатый смеряет тебя скептическим оценивающим взглядом.
Иди ты. Недовольное бурчание. Седьмой день ознаменовался приходом кристальной ясности мыслей. Вот идешь по улице и кажется все-все про всех знаешь. Вот посмотри, видишь ту девушку с собачкой? Да-да, блондиночку. Живет с "папиком", он дает ей деньги, но в то же время мечтает о сексе втроем. А она же каждую субботу ездит к любовнику, скрывая от гражданского мужа, что занятий в ее университете нет. А вон та. Скупа до неприличия. За копейку удавится. Парень рядом с ней? Да так, всего лишь попутчик на жизненном пути. Вон та в серебристой куртке? Заучка, зануда и порядочная сука. Что, суки не могут быть порядочными? Да ладно, эта может. В общем все про всех знаешь. Как человек-рентген.
А на восьмой вообще наступила эйфория. Не хочется ни спать, ни есть, все удается. Дела? За раз делаются, на раз-два-три. Все так легко и удивительно.
А вот сегодня и ты появился, приятель. Ну что скажешь, как дела в аду? И где сера?
-Дефицит. Давай-ка лучше сыграем.
Опять на душу? Ну это же уже было. Может придумаешь чего повеселее? Нет? Ну ладно. Ты мне их и так уже дюжину должен, отдавать когда собираешься?
Черт садится на кресло по-турецки и начинает крутится вокруг своей оси. Дурачится как маленький ребенок. На шахматной доске расставляются фигуры. Черные и белые. Черные ходят первыми.
Сегодня ты неразговорчив. Что, премию не дали в этом квартале? Или грешники устроили забастовку?
-Ты не отвлекайся, я уже все твои шашки съел.
Какие шашки?
На аккуратно расчерченной клетчатой доке вместо пресловутых шахматных фигур лежат лишь кругляшки. Все белые, кроме одной - твоей.
На, получи. Прицельным щелчком отправляешь последнюю прямо в глаз рогатого. Тот перекувыркивается через голову, гаденько смеется и с громким хлопком, оставив после себя лишь отвратительный запах серы (обманул, стервец!), исчезает.
За окном занимается новый серый рассвет. Интересно, что принесет день десятый?

Отредактировано Кристоф (2010-04-13 17:09:27)

+1

3

Сон разума действительно не может
породить ничего и никого, кроме чудовищ.
А будет ли это чудовище внутри или только
снаружи – уже не суть…

Высохшая, выжженная, треснувшая земля. Умирает от жажды, умирает от жара. Крошится в пыль от малейшего дуновения ветра. Взметывается ввысь крупицами черного, серого, мертвого. Дышит?
Одинокий фонарь, рассеянный свет – грязно-белое пятно в сером сумраке. Маленькая, согбенная фигурка стоит, прислонившись спиной к фонарю, смотрит под ноги и раз за разом шепчет одно и то же: «Почему церковь горит?»
…Алое, алое, алое…
…Сморщенные пальцы на босых ногах конвульсивно сжимаются, все больше земли забивается под сильно отросшие ногти. Закостеневшие, черные, загнутые – уже когти. Ветер треплет лохмотья одежды, тянет старые обугленные тряпки во все стороны, обнажая то раздутое болезнью колено, то странно выкрученное бедро. «Почему церковь горит?»
…Оно было алое. Все кругом было алое. Земля и небо, дома и люди – все потеряло свой цвет, все поглотилось алым. Оно было алое, алое, алое…
…Трещины в земле сочатся влажным, набухают черным и вязким, растекаются мокрым и тягучим. Ее ступни, загрубевшие, грязные, тонут в этом жидком, желеобразном, теплом. Фонарный свет, призрачно-белый, дрожаще желтый, вспыхивает и гаснет. Через мгновение вспыхивает вновь. Снова гаснет. Пульсация. Движение. Жизнь?
Пальцы на ее руках и ногах сжимаются и разжимаются все быстрее. Длинные крепкие ногти вспарывают землю, смешивают с черной жижей, превращают в грязь. Ногти на руках рвут кожу, смешивают обноски с выступающей кровью, превращают в мешанину из тряпок и плоти. «Почему церковь горит?»
…Оно  растекалось повсюду. Не было преград. Не было спасения. Алое… Оно было алое…
…Свет-тьма. Тьма-свет. Вспыхивает и гаснет фонарь. Ветер взметывает лохмотья, гладит ее опаленную кожу, ласкает вздувшиеся на ней пузыри, и они лопаются, сочатся прозрачным соком. Тьма. «Почему?..» Свет. Жидкие волосы, грязно-серые, скрывают опущенное лицо. Земля бурлит под ее босыми ступнями. Судорожно сжатые пальцы разжимаются, отпускают землю, отпускают плечи. Поврежденная кожа, вскрытая, вспоротая ногтями, трескается, краснеет и легко сходит пластами. Без крови. Без влаги. Тьма. Свет. Ветер взметывает седые пряди, тяжелые, жесткие, взметывает и уносит вдаль вместе с ошметками кожи. Уносит обрывки одежды, уносит куски обожженной плоти. Ветер – вор. Ветер – обманщик. «Почему?»
…Трещало дерево, кричали люди, кричали животные. Горели заживо. В домах. В стойлах. В постелях и яслях. Люди и звери. Звери и люди. Гибли. Одинаково больно, одинаково страшно. Сгорали. А ночь тогда была алая – от огня ли? от крови?..
…Тьма – свет. Свет-тьма. Пульсация. Свет – резко вскинутая голова, обнаженная шея, тонкая, сморщенная, старческая шея со свесившейся опаленной кожей. И лицо, поднятое к свету, к фонарю, вверх. Ее лицо – гладкая розовая маска, блестящая, лишенная бровей и ресниц, лишенная губ и век. Лица нет. Тьма. Больше нет. Свет. Руки опускаются, виснут плетьми вдоль худенького тела, подгибаются колени, и она падает в грязь – черно-жидкую, горяче-липкую землю. То, что осталось от губ, дрожит, но не размыкается. Один глаз вытекший, размазанный по выровненной огнем щеке, мертвый; второй – яркий, блестящий, живой и безумный. «Церковь!... Горит!...Почему?!»
…Дома горели, хлева горели, тела горели, но церковь? Мы верили, что это свято. Ведь там был Бог. Все, кто выжил, искали спасения в церкви. Там был крест, большой и красивый, там был колокол, который в ту ночь, в алую ночь, плакал о живых, ревел суматошным перезвоном, потому что знал то, чего живым знать было не дано…
…Ее нижняя челюсть медленно опускается, так, словно удерживалась на шарнирах, но из высохшей глотки вместо крика выплескивается пена, белая, густая, потоком льется на подбородок, на шею, на грудь. Тьма…
…Мы скреблись в дверь, сдирали ногти, сбивали руки. В панике мы давили своих – детей, мужей, жен, отцов и матерей, - и те заходились криками, хрипами, стонами. Дым был кругом, черный, тяжелый, он передушил многих. Им повезло. Потому что потом, когда сквозь страх и боль мы все-таки смогли понять, что дверь подперли снаружи чем-то очень тяжелым, они, такие же люди, как и мы, подожгли церковь. И она горела, а в ней, зажатые толстыми стенами, стиснутые иконами, крестами, ликами святых, горели мы - мы все. Заживо. А все кругом даже сквозь дым было алое… алое, алое, алое…
…Свет. Худенькое тельце падает. Но прежде чем оно успевает коснуться земли, взвивается ветер и уносит ее с собой пылью – черной, серой, мертвой. Уносит постепенно: сначала рассыпаются ноги, потом торс, руки, шея и, наконец, голова. Взлетает в воздух маленьким сероватым смерчем, пеплом, прахом. Уносится и исчезает. Тьма…
…Свет. Пустота и тишина. Все тот же фонарь, все тот же клочок земли под ним. Твердой, обычной земли. Немного влажной, поросшей ковром мягкой зеленой травы. Все та же ночь. Безлунная, темная, только шумит среди деревьев ветер, воет в проводах. Злясь или играя, ветер подхватывает обрывки газет, пакетов, смятые сигаретные пачки, окурки, разбрасывает их кругом, разметывает по всему парку. А этот фонарь, он мигает уже не первую ночь. Но утром приедут электрики, починят, все будет как прежде. Да и сейчас…
Шаркает разношенными ботинками бездомный. Идет, не разбирая дороги, и  останавливается возле подмигивающего фонаря – человек в чужой старой одежде, которая ему не по размеру, человек, сам кажущийся потрепанным и заношенным. Медленно и устало он опускается наземь, вытягивается, похрустывая суставами. Ругает заплетающимся языком шальной ветер, швыряющий в него всякий хлам, но вскоре засыпает.
А когда настанет утро, этот бродяжка проснется не от ставшего привычным чужого пинка. Нет, он вздрогнет, сядет рывком, - сам. В его глазах, обычно бессмысленных и пустых, впервые за долгое время отразится живая эмоция – ужас. А на обветренных, потрескавшихся губах задрожит в шумном выдохе чужой, не принадлежащий ему вопрос - почему?..

+1

4

Их сожгли на рассвете.
Тетку-рябуху и немую девчонку- как курицу и праздничного ягненка.
Девчонку так и звали раньше- Бяшка.
Она появилась на свет поздней осенью, так же на рассвете, пока солнце еще не успело растопить на лужах первый хрусткий ледок. Мать ее пожила недолго- ровно неделю, а потом умерла, молчаливо проклиная свою судьбу и мужчину- отца ребенка, который бросил ее здесь, в деревне, в осеннюю распутицу. Новорожденную девочку взяла себе повивальная бабка, диковатая лицом женщина, у которой никогда мужа не было, как не было и детей. Никто в деревне не возражал: бабке будет подмога, а со временем- и замена. Так будущее Бяшки было определено раз и навсегда.
Прозвище прилипло к ней уже в сознательном возрасте. Ее крестили Агатой, звали Гаткой и Гатичкой, если она вела себя хорошо, но когда вышли все сроки, чтобы она заговорила, за девчонкой прочно закрепилось прозвище Бяшка, потому что она, беленькая и кудрявая, как ягненок, кроме блеющих звуков никаких более издать не могла. Никакие теткины вышептывания и литье воска в воду не помогали, и на девчонку махнули рукой. Со временем она научилась с горем пополам общаться жестами, но росла нелюдимой и больше ходила за теткой, как невиданная бледная, белая тень.
Тетка была очень ушлой. Кроме того, чтобы пользовать травами односельчан, она еще и пыталась приколдовывать. У нее никогда и ничего не совпадало и не выходило, но деревенские бабы продолжали к ней бегать по ночной поре: от безысходности, которая вязла в вечной распутице, и от того, что литье воска необъяснимо облегчало их думы. Как будто бы они утекали в деревянную миску вместе с желтыми восковыми каплями. Взамен тетке, хозяйство которой было маленьким, носили кур, масло, сальце, и все прочие блага, которые могли предложить земля и труд человеческий. Если не брать во внимание хозяйственную, расчетливую хитрость, повитуха была самой обыкновенной женщиной.
По воскресеньям они с Бяшкой ходили к церковь, обе в чистом. Их не новые, хотя и опрятные юбки и чепцы были окрашены лесной геранью в серо-синий цвет, и кусочками пасмурного неба смотрелись в толпе. В деревне Бяшку считали недоразвитой, и относились жалостливо, но без особой любви. Неродная, странноватая девка, дылда белобрысая, белоглазая, немтырь- что с нее взять? Гатку пристроили пасти овец.  И после того, как девица без роду и племени стала ходить за отарой, начались странности.
Перво наперво ее приметил Радек- старостин племянник, который работал на лесоповале, и каждый раз, выходя на опушку пообедать, видел Бяшку, пасущую отару перед леском. Среди меланхолического пейзажа ее белая с синим фигура выглядела беззащитно, и напоминала одинокую березку. У Гатки не было ни пышной груди, ни бедер, но и языка как будто не было, и это обстоятельство придало Радеку смелости. Месяц смотрел он на девицу, а когда полетели белые мухи, попытался зажать ее в овине. Бяшка вырвалась и убежала, оставив Радека со спущенными штанами, но он все равно похвастался дружкам, что приголубил дурочку из жалости. Про Гатку поползли нехорошие слухи, но ворота дегтем не вымазали, так как тетка во всеуслышанье заявила, что немая как девкой была, так девкой и остается. Через две недели Радекова широкая грудь нашла острые вилы в пьяной драке. Марта, страдавшая по Радеку, возненавидела Бяшку, потому что драка разгорелась именно из-за того, что парня обозвали брехлом.
Повитухина воспитанница, кроткое и безобидное создание, только плакала ночами, лежа на сундуке. У нее обрывалось сердце от невысказанной обиды и страха, но как может себе облегчить душу существо, обреченное на вечное молчание? Бяшка убегала в лес, когда становилось совсем уже невмоготу, и подолгу ходила там, простоволосая, с красными от слез глазами. Ходила до тех пор, пока к ней не приходила апатия от усталости, и она не возвращалась к тетке. Ее безучастный вид и взгляд сквозь предметы служил для односельчан ярким свидетелем бяшкиного слабоумия.
Падеж скота, начавшийся с овец, приписали Бяшкиному недогляду, и девку едва не пришибли, но снова вмешалась тетка. И тут обвинения полились так, будто разверзлись вдруг хляби небесные.
Бяшке припомнили все. Она вдруг превратилась в бледную кровопийцу, которая тянет соки из скотины, и язык у нее с рождения отнял сам Господь, чтобы она не могла славить Сатану словом и богохульствовать. Припомнили ей Радека, которого она сглазила своими бельмами, и которому плевала в каждый след, чтобы он запил. А в сумерках она, не боясь, ходила в лес с пустыми руками, и возвращалась с пустыми, идя задом на перед.
Тетку обвинили во всех смертях, которые случились в деревне за последние пятнадцать лет.  В выкидышах и  мертвых младенцах, которых она якобы превратила в игошей, в отравлениях, в эпидемии оспы, которая выкосила половину селения и оставила на тех, кто уцелел, уродливые метки.
Как будто разом вся ненависть, которая была накоплена людьми, вылилась на двух женщин, как если бы они лишь вдвоем были виноваты во всех горестях и ссорах, во всех изменах и обидах. Как если бы они, невидимые, ходили за плечом и нашептывали каждому на ухо гадкие мысли и смущали сердца, ввергая сомнение и прогоняя веру и любовь. Кто-то должен был принять все на себя, и эти женщины приняли. Как принимали и многие до них, и после.
Их выволокли за волосы, и, связав руки, бросили в речную стремнину. Подводное течение вытолкнуло их на поверхность, и после такого неопровержимого доказательства не стали ждать никаких дознавателей.
Их сожгли на рассвете.
"Ворожеи не оставляй в живых".
Какому богу приносите жертву, люди?..
До самого последнего вздоха они не будут знать, что разум их спит,  и только смерть, которую все почитают за вечный сон, дарует им великое прозрение.
Перед вами ягненок и толстая домашняя курица, которых злоба и страх превратили в нечестивых, кровожадных чудовищ. Как во сне, когда сила воображения довлеет над сознанием, вырастают рога, и страшные пасти, и глаза на месте сосков, и вместо языка появляется ядом сочащееся жало.
Прах от тел чудовищ высыпали в яму на земле горшечника, за кладбищенской оградой.

+4

5

Удалено автором.

+5

6

Вспотевшая прядь волос налипла на высокий лоб. Глаза вновь не хотели закрываться, темные круги расплывались вокруг них, показывая, что его девятая муза  – бессонница. И она вновь вдохновляла на борьбу тяжелой утомляющей разум действительности и мира странных теней ирреальности, что прыгали по стенам окутанного в полусумрак помещения. Свет с улицы, мерцающий полутонами желтоватого отблеска, полоскал опустошенный взгляд ритмом  самого безвкусного напитка из лимонада с газировкой, раскачиваясь в такт шумящему листвой за окнами ветру…
Потемневшие  веки задрожали, сущность хотела покоя. Завесь прямых ресниц скрывает желто-зеленый взгляд и тяжело падает, погружая в мимолетное ощущение сна.
Чьи-то руки тут же обхватывают сзади, прижимая к себе, вливаясь в существо замершего на спине в холодной кровати «не спящего» плотным комом переживаний и желаний. Нежный бархатистый голос нашептывает возле уха какие-то глупости, какие-то любовные глупости… всего лишь те глупости, что заставляет вздрогнуть и напрячься паху в сладкой истоме влюбленности и предвкушения. Наполниться странной негой, тянущей до самых пят, болью сладострастия шумящей в ушах.  Губы приоткрываются, ища поцелуй, становясь влажно-сладкими от чуть потекшей слюны, да и от того нежного словечка, что сейчас опять проникло в мозг, будто провалившийся во сне.
Но это же не сон. Не сон...
Теплые пальцы явственно гладят прохладную кожу, заполняя каждый отрезок жаром. Они скользят по телу, по всему его абрису, плавно вырисовывая круги и черточки касаниями кончиков горячих пальцев. Опускаются все ниже и ниже, касаются бедер и вдруг улетают, словно испуганные мотыльки в стороны.
Глаза открываются – все тот же  потолок, трещинки, паутинка, что отбрасывает фантасмагорическую качающуюся тень по кажущейся серой штукатурке, в которой отсвечивает уличный свет.
- Я не верю тебе, ты ничто… у тебя нет ничего своего – лишь пустота, - голос прозвучал где-то сбоку. «Не спящий» оглядывается, ища того, кто это изрек. Но в комнате веет лишь сквозняк, шелестящий бумагами и документами, оставленными на столе.
- Это не факт, что я ничто. Я могу быть кем угодно… – голос разрезал четким сухим изречением пространство. – Я могу сделать все, что пожелаешь, мне не сложно быть тем, чем ты хочешь.
«Не спящий» садится на кровати, и перекрещивает свои руки, обхватывая свои же плечи, прижимается, согнувшись к коленям, прикрытым легкой простыней. Ему холодно. Безжалостно бьет мелкий озноб. Резко и морозно ломит все кости.  Боль… тупая боль по груди. Разум отказывается воспринимать действительность, он всплесками борется со сном.  Кажется, все уходит во мрак, тает во Тьме, что отпочковывается из углов, вуалируя кривизну теней.
Что же это так болит? Отчего пальцы немеют, вжавшись в кожу холодными как сосульки кончиками?
Он опять закрывает глаза, прислушиваясь к боли.
Тотчас его опутывают те же нежные руки, прижимают спиной к себе и на ухо льется новый мотив, новые слова, печальная исповедь о нем же. Прохлада заполняется жаром - уже нечем дышать от страстного вздоха, от желания что бы... Но голос пролетает тонущим в эфире свистом, когда хочется закрыть уши руками
- Ты не всесилен, и не можешь быть всем, чем я захочу. Да, ты не можешь быть самым простым из всего – ты не можешь быть мной... Ты создал меня, но монстром. Ты живешь за меня, но не таким как я есть. Ты думаешь, я убиваю людей, нет…  Я убиваю лишь твой разум. Ты глупец… Ты живешь сном, порождающим чудовищ. А я не чудовище, я твоя любовь… та, что ты отметаешь с каждым разом, с каждым стоном… делая больно лишь себе. Опять шрамы от само истязаний и опять оторваны крылья на твоей спине... Зачем?
Объятия тают, как сон. Теплые руки отпускают, растаяв легким туманом, чуть обдав его волосы влагой. Заставив их стать тяжелыми, спутанными в адском полуночном бреду шнурами, распущенными, липкими, такими, словно окровавленными. Грязно обвивающими рассеченными сальными прядями  худосочное тело со шрамами от ударов плетенным черным кнутом  для прогона скота, и с двумя глубокими уродливыми бороздами вдоль лопаток, что никак не заживут.
Глаза пустынны и широко открыты - они смотрят вглубь комнаты двумя черными безднами без зрачка. Черные агаты, опаляют пространство безумием и злостью. Они, не мигая, ищут того, кто издевается, шепча на ухо назидания. Ищут того, кто говорит в полутьме, мешая отпустить себя в разгульные страсти его сумасшедших мыслей. Того, кто мешает наслаждаться тянущей болью по спине, мешает увидеть, как гниет кожа на лице его жертв, и как отправляет в мусорный бак дворник черные мешки с останками тел недавних любовников его тяжелых снов наяву.
Никого… Тишина и странный неровный стук своего же сердца. Скрежет стали нарушает вновь снящийся сон.
Зеницы «не спящего» открываются - опять потолок. Они сверкают антрацитовым блеском от огня проехавшего мимо окон грузовика - мусорщика, нарушившего тишину своим дребезжанием и лязгом открывающегося приемника отбросов. В эту ночь он опять увезет все следы вечеринки на свалку памяти...
Странная ухмылка из ряда чуть длинных зубов, разрезает узкую щель плотно сжатых губ.
В отблеске фар машины он  вдруг видит причину бессонницы. Что-то или кто-то маячит впереди темным силуэтом на фоне света витрин из домов напротив. Да, именно кто-то стоит у окна, опираясь бедрами о подоконник, скрестив, нога на ногу и отвернувшись лицом к городу, смотрит вдаль. Но вот он повернулся, рука скользнула вверх, поправляя небольшую накладку на правом глазу... Волосы аккуратно расчесаны на пробор, и ниспадают черными, блестящими чистотой локонами на его изысканный офис-стал пиджак с мерцающим лоском. Парень мягко улыбается, и, покачивая в такт только ему известного мотивчика песни длинноносой туфлей, наливает в высокие бокалы простого стекла, стоящие на подоконнике, обычный полусладкий портвейн. Отставляет бутылку в сторонку и поднимается, двигаясь бесшумными шагами к кровати «не спящего».
- Вы не спите, значит, я не помешал... Ведь сегодня удивительная ночь, не правда ли? Новолуние, это всегда ново и дерзко. Не болит ли у Вас голова, давление не скачет? Примите винца, расслабьтесь.. что-то Вы ужасно выглядите. Я знавал Вас иной… веселой и красивой, странным темным алмазом, журчащим ручьем, благодатно вливающимся в души стремительным кристальным потоком...
Он с улыбкой на мягких губах подходит к кровати и протягивает бокал сидящему.
«Не спящий», сомкнув брови, образующие две глубокие борозды по центру лба, трет виски холодными пальцами.
- Вы знавали меня…иной? Но я не девушка. Ты что, издеваешься… И кто ты?
Взгляд из-под сальных свисающих волос по незнакомцу, который все же так знаком откуда-то. Дрогнувшая рука принимает бокал, но взгляд остается все тем же, тяжелым свинцом в немигающих глазницах, опутанных кругами недосыпа. Мужчина, стоящий над «не спящим» вздыхает.
- Бог мой, девушка, Вы, наверное, переутомились, играя в саму себя. Мы же давние друзья, что с Вами? Оглянитесь - Весна. Скоро Май...
Он опускается рядом на кровать, подтянув коленца брюк и раздвинув ноги на уровне плеча, отпивает медленными глотками кровавый букет виноградников, опустив единственно видный изумрудный глаз, прикрыв его густой щеткой черных ресниц… Звонит сотовый. Парень отвечает кому-то с улыбкой и нежностью, повернувшись профилем. Он мило улыбается, воркуя в трубу опускает лицо, пряди скрывают дальнейшие эмоции и слова. Последнее – это легкий смешок и странно вкусное...
- Я тебя любил и люблю... Но ты становишься такой далекой, странной и непредсказуемой. Ты уже не понимаешь меня.. Ты не можешь быть со мной. Ты не спишь ночами, порождая свои странные видения...
Дрожащая рука той, что не спит и видит сны, сжимает стенки врученного бокала. Она становится, словно железными клещами, разум отказывается слушать свой же разум и слышится треск лопнувшего стекла. Кровь вперемешку с портвейном стекает на острые колени, покрытые белой простыней, пронзая её девственную чистоту алыми каплями, которые растекаются по хлопку в безумное органическое маковое поле. Окровавленные тонкие холодные пальцы разжимаются, выпустив остатки стеклянного месива ссыпаться  окрашенным алым градом по постели. Черные бездны поглощающего мрак взгляда уходят, дав себя вновь заполнить моховым отблеском желто-зеленых глаз. Рот криво косится от собственной неловкости. Жгучая горячая слеза рассекает щеку сверху донизу. Странная боль в пояснице и груди стихает.
Тихий женский голос нашептывает ласковым тоном с хрипотцой в темной комнате никому.
- Привет мой милый… Я, кажется, вновь не спала почти неделю… Простишь?
- Прощаю...

15.04.2010 © Uncia

Отредактировано Ирбис (2010-04-16 02:17:29)

+1

7

Сквозь прикрытые занавеси тяжелых гардин в комнату проникал рассеянный свет, обращая тени всего лишь в напоминания о них. Через темно-красные переплетающиеся нити он сам окрашивался в цвет заката. Окончание жизни. С последним вздохом рассеется по ветру вся его жизнь, пока же она еще была здесь…  В этой небольшой комнатке, насыщенной едким запахом лекарств. На прикроватном столике мутно поблескивая гранями стекла и белого, как талый снег, пластика стоят бесчисленный пузырьки и банки, как безмолвные свидетели ускользающего момента.
Последнее время он избегал этой комнаты, ведь на постели под нескончаемыми покрывалами лежит она. Смерть предала ее лицу восковую неподвижность. И только по глазам таким же пронзительным и ярким, как тогда, когда она еще не знала о своей болезни, можно понять, что жизнь еще не покинула ее измученное болью тело. Лишь в те редкие минуты, что приносили ей покой, пропитанный обманчивым мороком медицинских препаратов, Эдуард тихо, будто боясь быть пойманным в лучах остывающего красного цвета, приходил к своей любимой. Руки его ласкали тяжелые темно-рыжие локоны ее волос, раскинувшихся по подушкам. Даже в смерти своей она была красива. Всего лишь несколько минут наедине, стараясь сохранить в памяти каждый легкий вздох, тревожащий тишину, поцелуй… каждый раз как будто на прощание. И Эдуард также неслышно уходил, бережно унося с собой последнее тепло бьющегося сердца, оставшееся на его ладонях.
… Спешил, чтобы как можно дольше задержать ее рядом с собой. И там на втором этаже их маленького дома, ютящегося среди безликих, но грозных в своем роскошестве особняков, художник писал полотна буйством красок. Только ей одной посвящал Эдуард свои картины. В каждом мазке, в каждой детали содержалось слово, которое он не мог сказать ей. Но она этого и не просила. Только мысль творческая пронизывала чувства, отображаясь в гамме.
Только краски, только живой материал, отдающий свою суть и душу для всплеска истекающих эмоций. И с каждым разом все темнее смешивалось масло, блек чистый светлый луч, уступая место серому туману. Терзаемый горечью предстоящей разлуки, Эдуард срывал холсты, и опадали рвущиеся нити на холодный пол хлопьями безжалостной зимы, замораживающей не только природу, но и все, что наполняло суть ее, обрекая на бесцельное существование. И сигаретный дым оставался единственным спутником страсти, словно кровь изливающейся из вен. Ласки его были недолгими, не могли затмить постоянное ожидание ее прикосновений. Как же невыносимо знать, что в этот час, когда стрелки часов придушенно замирают в агонии двух одиночеств, острые осколки былой любви рассекают их жизни, оставляя после себя только лоскуты недописанных картин.
… И в утро это холод скованного льда был особенно жесток. С насмешливостью боли рисовал он на окнах узоры минувших дней. В переливающихся кристаллах безупречного творения природы Эдуарду виделись навсегда упущенные мгновения…  Долго стоял у открытого окна, выпуская в мир частицы своей души, подхваченные дымом почти истлевшей сигареты. За эти несколько месяцев, что длилась пытка безнадежностью, он сильно изменился. В запавших глазах сохранилась лишь тоска. В каком-то смысле художник был ближе к черте, чем его возлюбленная. Даже в хриплом кашле отравленных легких проскальзывал могильный тлен. За спиной раздался оглушительный непрошенный звонок телефона. Снова ошиблись… Последнее время все друзья, которые когда-то радостью наполняли этот дом, куда-то исчезли, оставив Эдуарда один на один со своими демонами… с борьбой за жизнь, которая изначально была проиграна. Что с них взять? Люди бояться правды, предпочитая легкий, но обманчивый путь собственных иллюзий и придуманного мира. Эдуард давно перестал обращать на это внимание, несколько секунд послушав чужой сбивчивый голос, он положил трубку. Сухой щелчок пластика в этом жестоком мире проводил его шаги…
  Сегодня особенное утро, сегодня он скажет ей так много. Сегодня… Сегодня… только теперь художник понял, что не покоя ждала его возлюбленная, а откровений. Комната встретила его все тем же знакомым до боли запахом лекарств и преломленным светом красной ткани. Ни звука… Что это? Легкое дыхание больше не тревожило тяжелую тишину…
Он поспешил к ее постели. Нет! Нет! Глаза ее открыты, в них не осталось ничего, что могло бы означать присутствие жизни, только смерть в бескрайнем своем величии. И, громко крича, прижимает к себе Эдуард уже бесчувственное тело, чувствуя даже сквозь рубашку зимний холод, ворвавшийся в комнату и укравший у него единственную женщину, которую он любил.
… И опадают хлопьями снежинки за окном… Мазок… еще один… Картина жизни, написанная кровью. Теперь они будут вместе. Навечно. Красный цвет в оттенках настолько многогранен, что наполняет холст… безликое полотно образами реальности во многом более живой, чем та бесплотная тень, в которую обратился художник. И она смотрит на него с одобрением, напоминая, что в это мгновение сплелись их судьбы.
Она излила свои чувства. Очередь за ним. Лезвие стали скользит по венам. Не поперек, а вдоль. В багрец уходят алые брызги. Час за часом, пока идет время, пока еще жизнь присутствует в теле и пальцах, что еще способны держать кисть… Мгновение уходит, за ним лишь только тьма и выполненное обещание.
  Лишь спустя несколько дней непрошенные гости ворвались в последнее пристанище любви. Кто-то, отвернувшись и спрятавши взор, прошептал, что это чудовищно. Кто-то просто делал свое дело…
Прошло несколько лет. И великая любовь, запертая в оковах рамы, была впервые показана миру. Многие проходили мимо нее, но иногда из равнодушной толпы поднимался взгляд. Губы говорили, что это чудовищно, но сон разума утверждал другое. Это божественно. И в смерти они остались вместе. Навеки вечные жизнь их сохранится в красных переплетениях цвета, и чувства, воплощенные в картине, замирают, находя отклик в чужих сердцах.

+4

8

Музыка уже давно звучала в моей голове, сводя меня с ума.  Как Джузеппо Тартини слышал во сне свою "Trille du diable", так и я был пленником этих безумных звуков. Они манили меня, как огонь мотылька, и я пытался сопротивляться им первое время. Честно пытался. Я убеждал себя, что они нереальны, но звуки словно в насмешку становились только громче. Скрипки играли в моей голове свои дьявольские мелодии, подчиняя меня своему ритму и утягивая за собой все глубже. И в какой-то момент я перестал им сопротивляться. Теперь эти мотивы стали частью меня, мои губы исторгали часть их, когда я был уже не в силах терпеть эту музыку внутри. Я перестал есть, перестал спать, для меня уже ничто было неважно. Я чувствовал, что эта музыка была приглашением. Только вот куда?
С каждым днем очертания моего жилища становились все более размытыми, я уже не разделял, где сон, а где явь. Я ждал. Ждал, когда скрипки в моей голове дадут мне знак, куда идти. Я должен был дождаться. И это случилось. Они пришли за мной в день, когда я начинал уже терять веру в то, что это действительно произойдет...
Меня вели за руку в полной темноте, и в этот момент я был по-настоящему счастлив. Вокруг звучала музыка, до этого времени жившая во мне. Все громче, громче, громче. А на самой высокой и пронзительной ноте зажегся свет, и я увидел то, куда стремился столько времени.
- Danza de la muerte! – прозвучало со всех сторон – Танцуй с нами!
И я танцевал. Танцевал среди уродов, с полуистлевшими барышнями, крепко державшими мою ладонь своими костлявыми пальцами. Я обнимал их за высохшую талию и вдыхал запах ладана, который они использовали вместо духов. Раз, два, три. Поворот. Дикая пляска, длившаяся бесконечность. И вместо смеха клацанье зубов, вместо улыбок жуткие гримасы.
На троне восседала сама Смерть, хозяйка бала. Она скалила свои белые зубы и смотрела на танцующих немигающим взором, следя чтобы все вокруг танцевали.
-Танцуйте! Танцуйте, пока можете! – надрывался визгливый голос посреди какафонии звуков. И все слушались его. Как можно противиться Смерти, когда она сама приглашает вас на танец. - Пусть ноги стоптаны в кровь, а руки вас больше не слушаются! Танцуйте под музыку, написанную самим Дьяволом!
Мелодия играла все быстрее и быстрее, движение становились все резче, отрывистей. По залу прокатывался синхронный стук костей по паркету – это мертвые танцевали свой дьявольский танец. Быстрее, быстрее, быстрее… Перед моими глазами стояла пугающая мешанина образов, я уже не понимал, где я нахожусь и кто я есть. Остались только синхронные движения тел и смех, рвущийся из груди.
…Наутро меня нашли мертвым с безумной улыбкой на губах. Музыка больше не звучала.

Отредактировано Ликандр (2010-04-19 15:47:55)

+2

9

Прием конкурсных работ завершен. Голосование открыто.

0

10

Фредерик
Бяшка запала в душу. спасибо вам за такой чистый образ, жалко, что ей так не повезло.

0

11

Присоединяюсь к Кристофу и отдаю свой голос за Фредерика. Болезненно и правдиво. Стиль выше всяких похвал.

0

12

Отдаю голос Эффутуо, за столь яркую и живую картину из истории.

0

13

А мне бы хотелось отметить каждое из представленных на конкурс произведений. Все они достойны самой высокой оценки.
На самом деле спасибо вам всем за эту красоту, за слог, способствующий возникновению творческой идеи. Обычно я немногословен, но в этот раз все несколько иначе.
Потерпите немного мои пространные (и странные) речи...

Кристоф, оригинальное произведение, не подверженное багровой заре кровавых рек. Диалог из двух похожих противоположностей.

Андраш, вы знаете, что я люблю надрыв, и чувств течение в вечной карусели. Обрывки образов сплелись в единую картину, что за гранью воображения.

Фредерик, браво, браво! Невинность сожжена в огне метаний человеческих страстей и заблуждений. Это затрагивает душу. Моя вам признательность за чистоту свершений.

Эффутуо, Король Истории. Там правда столь фантастична, что нет предела ощущениям... реальным? Да, пожалуй так. Как будто чувствуешь все эти строки.

Ирбис, смешенье страха и интереса. Прощание - есть во прощенье смысл.

Ремфан, ну что тут сказать? Немного и себя отчему, что зимний холод оставил след навеки вечные.

Ликандр, здесь танец смерти обретает власть, в словах повествованья воплощаясь.

Видите, насколько труден выбор? Но у меня есть только один голос и отдаю его в пламя горящей церкви. Андраш

0

14

Эффутуо. Как всегда- пронзительно и ярко.

Но хотелось бы, конечно, отметить так же и Ремфана.)

0

15

Ремфан.
За что? За жизнь в каждом слове и за словами. За то, что смогли сделать так, что читая, живешь и умирающей девушкой, и ее безумным возлюбленным. Тяжелый, но красивый сон. Спасибо вам.

0

16

Разрываюсь между Фредериком и Эффутуо.
Можно, ну можно я отдам два голоса? *донельзя растерянные глаза* Ну, на случай сурового "нельзя" - тогда уж плюсуйте Его Порочнейшеству... )
Эффутуо
Прошлую вашу работу мне было куда легче комментировать, нежели эту. Эта для меня - безжалостный хирург, забывший слово "анастезия". Ничего не могу поделать, но каждый раз несранимо "задевают" именно ваше эссе.
Фредерик
Прекрасная вариация на тему недалекой людской злобы. И, да, Эффутуо прав - стилистика текста впечатляет, весьма и весьма. С удовольствием читала, мсье, с преогромнейшим)

Отредактировано Этайн (2010-04-21 22:43:22)

0

17

*пробегая мимо*
За Фредерика. Целостность стиля неподражаемая!
И вообще все молодцы! Рад, что в этот раз столько участников))
Отдельные аплодисменты его величеству.
*помахал лапкой и убежал дальше*

0

18

Уважаемые игроки, конкурс завершен. Спасибо всем, кто принял участие и проголосовал. В этот раз оказалось действительно сложно определиться с выбором, потому что были представлены на редкость яркие и запоминающиеся эссе.

На основании голосов представляем вам следующие результаты:

Золотой Якорь поделили Эффутуо и Фредерик (3 голоса);
Награда: http://savepic.org/500457.png

Серебряный - Ремфан и Андраш (по 1 голосу);
Награда: http://savepic.org/490217.png

Поздравляем победителей. : )

0


Вы здесь » Лабиринт иллюзий » Книга Заклятий » Конкурс эссе №2


Рейтинг форумов | Создать форум бесплатно © 2007–2017 «QuadroSystems» LLC