Лабиринт иллюзий

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Лабиринт иллюзий » Страна снов » Венецианское рондо


Венецианское рондо

Сообщений 1 страница 20 из 26

1

Город странный, где-то уже виданный, но совсем не такой, каким бы он мог быть. На трех цветах строится эта фантасмагоричная композиция. Черный. Белый. Красный. Черная вода Большого Канала. Белые камни улиц и старинных палаццо. Красная, абсолютно круглая луна в небе, как налитое кровью око.
Плещутся волны, ударяя о камни, шепчутся о своем, целуют мраморные ступени, покрытые зеленым илом. В глубине ледяной воды мелькают бледные тела утопленниц. Длинные, уложенные венцом косы, как в давние времена. Обрывки парчовых платьев, широко раскрытые белесые глаза. Лучше не глядеть под воду.
В городе вечная ночь и идет Карнавал. Он идет здесь не переставая. Он был, есть и будет всегда. Взлетают в небо шутихи, звучат песни, веселые пляски проходят прямо на улицах. Горожане и те, кто приехал сюда одним глазком поглядеть, перемещаются в похоронно черных лодках, внутри обитых красным бархатом, вдоль улиц, залитых золотым и красным заревом огней.
Кружатся как заведенные пары. Арлекины и Коломбины, Пьеро и Пьеретты, смеются, пьют вино, подшучивают друг над другом. Тут же театральный балаган, в котором из года в год и из века в век показывают на потеху толпе фривольные пьески, и один шут пинает под зад другого. Тот притворно плачет, размазывая кулаками по лицу грим. Толпа рада радехонька. Толпа смеется и аплодирует с улюлюканьем.
Пахнет сыростью и затхлостью.
Мелькают белые, золотые, черные бауты. Клювы, носы, пестрые перья плюмажей, вуали, органза и шелка самых изысканных расцветок. Ослепителен блеск настоящих и фальшивых драгоценностей.
Лица изваяний с фасадов, слепо глядящих на людей, покрыты черной, словно копоть мраморной чумой. Она есть время, как неумолимый рок, приближающий Город к концу. Рано или поздно он уйдет под воду. Со всем мрачным великолепием старинных дворцов и оставшейся от былого роскошью. Достанется русалкам и рыбам, которые ждут своего часа. В карнавальном празднестве, в вечной дьявольской пляске погрузится в ледяную, черную воду.
Но пока над водой звучат вздохи скрипок и людской смех.
В одном из дворцов, как и много бесконечных ночей до этого, идет праздник. Веселье без начала и конца, радость без повода. Чернокожий мальчик  разносит на подносе шампанское в узких фужерах. Тренькает клавесин, ему нежной трелью вторят флейты. Небольшое затишье между танцами, чтобы перевести дыхание после слишком резвого контрданса.
В уголке залы, собравшись небольшой компанией, дамы и кавалеры играют в карты на раздевание. Ставки растут, красавицы поднимают подолы, чтобы завлечь видом чулка и тонкой щиколотки. Девочка лет пятнадцати играет с маленькой дрессированной собачкой, которая весьма недурно показывает фокусы и тявкает на счет.
Хозяин палаццо, сложив руки за спиной, смотрит в окно. В отличие от гостей он одет в черное. Камзол расшит золотом. Алмазная россыпь на пряжках туфель. Бархатные перчатки. Три ярких пятна. Кроваво красный плюмаж треуголки, украшенная драгоценным кружевом рубашка и маска капитано с длинным, загнутым носом, в прорезях которой взгляд внимательных светло-лазурных глаз.
Хозяин палаццо любуется вечной ночью или кого-то ждет. В небе, среди огней, звездным силуэтом летит крылатый лев.

0

2

Город. Какой город? Какого года? Какого века? А есть ли разница...
- Абраксис. Меня зовут Абраксис. Что ты хочешь знать о лжи?
Силуэт мужчины, так внезапно подающего, а на самом деле, пожалуй, просто узурпирующего ее руку. Этайн не нужно думать, откуда она знает, что перед ней действительно демон лжи. Повелитель Кривды. Это... чувствуется. С их губ не слетит ни слова,но не будет упущено ни одной реплики.
- Я видела много лжи... много твоей работы. Я много творила ее сама - мелочно черной, кипенно белой, всех оттенков серого. У меня для этого были две тысячи лет. Но я все еще не знаю... не уверена...
- Лгунья или нет?

Абраксис рассмеялся. Ужасающе-ласково, имитируя нечто, мерзко схожее с отеческими чувствами. Мимолетно погладил обманчиво хрупкую руку, забледненную светом бесновато красной луны.
- Идем же, идем! Тебе пора туда, где ты захлебнешься в том, чем я повелеваю. Торопись, полукровка.
Невероятно сильный рывок, почти до хруста в нежном запястье. Сорванный с места силэт молодой женщины, окутанный воздушной материей серебристо-белого цвета. Холодного, бесстрастного, вечного - как лунный свет. И надо бы закричать, потому что больно - но кельтка не может. Одетая не по статусу, не по поводу и не по погоде, она так и останется незримой для большинства.
Потому что через порог неизвестного палаццо ее затащит сумасшедше-твердо улыбающийся Абраксис.
- Смотри и запоминай, дочь Морриган. Очень внимательно. Иначе можешь не выйти отсюда.
Голос пропал, а было это сном или реальностью... Что она делает здесь? И где - здесь...
Все смотрели сквозь нее. Сквозь них обоих. Вероятно, так пожелал Абраксис, пожелал полной невидимости.
- Нас видит хоть кто-нибудь? Я хочу прикасаться... хочу говорить. Хочу слушать и слышать. Я хочу существовать!
Ледяной мороз осенения - она не существует, пока демон прикасается к ней, пока держит ее длань в своей мертвой хватке, вызывающей непоявляющиеся слезы. Этайн рванулась в сторону, прочь от Абраксиса, разрывая оковы волшебно парализующего оцепенения. В ушах зазвенели тысячи осколков...
...или, быть может, просто разбитое окно? Рычание демона осталось позади, контакт прервался, а мир заиграл адекватными красками. Изумленный оборот вокруг себя, окидывая зал палаццо настороженным взглядом. Хрустя осклоками цветного витража под легкими босоножками...
Боги. Где я?

0

3

Не важно, где и когда, но он выбрал декорации этого места и этого времени, немного изменив их, сделав чуть ярче. Дни, когда порядочные жены становятся куртизанками и наоборот. Время, когда мужчины разгуливают в женских платьях, а шлюхи выряжаются монахинями. Время, когда в публичный дом можно придти за лаской, а уйти в обнимку со смертью. Венеция середины 1700-х. Он ровным счетом ничего не приукрасил, просто достал из глубины памяти то, что было спрятано. Раскрыл, как плод, разломив на три части – черную, белую и красную.
Кажется, что никто из присутствующих не обращает внимания на молодую женщину, оказавшуюся посреди богато убранного зала. Кроме наткнувшегося на нее арапчонка в блестящем тюрбане. Девочка, забавляющаяся с дрессированной собачкой, поднимает голову, вдруг замечая новую гостью, улыбается приветливо. Обычная, детская улыбка, обычный детский смех. Тявкает собачка, виляя тонким хвостом. Маленькая, дрожащая, словно игрушечная. На шее кружевной воротничок.
Потрескивая горят свечи. Их пламя отражается в гладком зеркале пола. За карточным столом разгорелся нешуточный спор, к следующему раунду танцев он угаснет. Дама целует кавалера, отдавая ему подвязку.
Стоящему у окна словно бы нет до всего этого дела. Он обернется секундой позже, но она еще не настала.
Музыка стихает, будто бы кто-то аккуратно прикручивает ручку регулятора громкости. Стеклянные осколки под ногами Этайн превращаются в капли воды.  Крылатый лев Святого Марка поворачивает косматую голову к смотрящему в окно молодому мужчине и скалит зубастую пасть. Ему пора. Взмахивает сильными крылами и уносится прочь, истаяв в темноте. Только мелькнул огненный кончик хвоста.
Асмодей наконец оборачивается. Движение, разобранное по кадрам. Красная маска, пугающе похожая на окровавленную плоть, скрывает большую часть его лица. В тени носа, длинного как клюв хищной птицы, прячется улыбка бледных, четко очерченных губ. Спокойный тихий голос:
- Я боялся, что вы не успеете, моя дорогая. Праздник в самом разгаре, а вас нет, - сняв перчатку, он протягивает даме руку. – Простите, что получилось несколько… внезапно, - все тот же уже хорошо знакомый ей смех.
Смышленый шоколадный мальчишка стоит между мужчиной и женщиной с подносом на правой ладони, ждет, когда кто-нибудь из них изволит взять бокал.
Указательный палец мужчины едва касается плеча Этайн, будто бы демон желает убедиться в том, что перед ним именно она.
- Если вы пожелаете сменить платье, нас подождут. Сегодня в моде темно-алый, - в протянутой к ней левой руке появляется золотая полумаска из тонкой кожи с алыми атласными лентами. Изящная бабочка-фарфалина.

0

4

Эффутуо?
Нет, это лишь в мыслях его имя прозвучало так... Вопросительно. Смутно. На самом же деле, хозяин палаццо вряд ли подозревал о том, какое облегчение испытало сознание полубогини, уяснившее - разбитое окно - разбитая иллюзия. Холодный ветер... он был от крыльев диковинного льва. А все прочее - бред, хоть где-то за спиной и ощущалось...
Нет. Бред - и точка. А совсем другой, голубоглазый демон - вот он, прямо перед ней. Здесь и сейчас, великолепно, по-своему экстравагантно одетый, источающий такой знакомый запах. Вернее - настолько запомнившийся. Он, король Порока, протягивает ей руку. Улыбается - уголками губ, лазурью глаз, и все, что нужно сделать...
Всего лишь ответить. Соприкоснуться с реальностью - своей ладонью со знакомо крепкой рукой.
- Ваше величество... Я счастлива быть на вашем празднике, прошу, не извиняйтесь.
Маска, конечно, была по-своему жуткой, однако, Этайн не разделяла этого мнения. Кристально-серые глаза аккуратно рассматривали сегодняшний образ Эффутуо. И они любовались. Не одеянием, не маской, не откровенной роскошью всего этого облачения, но владельцом костюма. Ведь костюм, вне всяких сомнений, подчеркивал рост, стать, все достоинства телосложения, ангельски золотистый оттенок волос и...
- Напомните-ка мне, мисс О'Гара, вы в родном мире какими мужчинами увлекаться изволили?
- Но...
- То-то же. А если это чары? Просто чары?
- Тогда я хочу поддаться им снова. Заткнись, валькирии тебя побери!

- Благодарю, я действительно бы предпочла... не нарушать гармонии праздника своим внешним видом.
И уже молчаливый взмах темных ресниц - маска? Тонкие женские пальцы, невесомо скользнувшие по раскрытой ладони правителя, едва "отмечая" ее нежностью своей кожи - разумеется, забирая прелестную вещицу.
- Я... непременно одену алое.

0

5

Он кивает и не произносит больше ни слова. Во снах, чтобы оказаться в другом месте, иной раз не нужно делать и шага. Достаточно закрыть и открыть глаза.
Вереница темных переходов, арочные своды. Сладкий запах притираний и пыли с едва различимым привкусом тлена. Здесь в каждом шкафу по скелету, в каждой комнате по одной страшной тайне.
Большое, во весь рост зеркало, в котором отражается фигура обнаженной женщины. И темный силуэт мужчины, наблюдающего за тем, как невидимые руки облачают ее  в бархат и шелк.
Цвет запекшейся крови, темно-алый. Длинный, тянущийся шлейф, едва прикрывающий белую грудь лиф, отделанный золотым шитьем. Юбка на жестком каркасе кринолина и туфли, обтянутые сафьяном, расшитые золотыми цветами, похожие на колодки, в которых не так-то легко ходить. Тихий перестук каблуков. На тонких лентах колкольчики привязанные к запястьям. Алые подвязки на белых чулках. Вложенный в руку веер. Край его окантован золотой нитью.
Атласный корсет он шнурует сам. Движения сдержаны. Его цепкие пальцы не путаются в лентах, он безошибочно находит переплетение их, и каждый резкий рывок ткани, заставляет Этайн исторгать стон.  Король Порока весьма преуспел в этом искусстве – надевать и снимать всевозможные красивые вещи, украшающие красивые тела. А под конец он целует ее в шею, одним прикосновением. Волосы Этайн остаются нетронутыми, немного растрепанными, будто ее только что причесал ветер. Их нарочно не собирают в прическу, чтобы рассыпались  по плечам, струились по спине.
Алый Этайн к лицу. Он оттеняет белую кожу и светлые глаза.  Без румян и белил она прекрасна.
Ровно на том же месте, ровно в то же мгновение, когда женщина согласилась надеть алое, они вновь оказываются в зале, освещенной множеством свечей. Как раз к началу танца.
Карты позабыты. Пары выстроились в два ряда слева и справа от них. Девочка передала собачку нянюшке – морщинистой старухе в темно-синем с высоким воротом платье. Им  с шоколадным арапчонком разрешили танцевать вдвоем. Дети похожи на диковинные фигурки из музыкальной шкатулки в кунсткамере.
Клавесин взрывается россыпью стеклянных, звонких звуков. Поданная рука. Галантный поклон. Менуэт.
Маски смеются, маски наслаждаются блеском и светом. Ревнивые звезды заглядывают в окна, чтобы подглядеть за веселящимися в палаццо.

+1

6

Этайн, похоже, и сама не заметила, как очутилась перед высоким напольным зеркалом. Ничуть не удивило наличие незримых "слуг", избавивших ее от неподобающе легких одежд, зато присутствие Его Порочнейшества... Ирландка буквально замерла на мгновение-другое, понимая, что он - здесь.
Он остался и наблюдает, и то был чертовски трепетный момент. Знать, видеть, ощущать это пристальное внимание на себе, на своем теле... Все формы вуайеризма имеют свою прелесть. Так или иначе. Наряд, разумеется, соответствовал всем канонам заданной эпохи, стилю мероприятия... и цвет. Обещанный "модный" оттенок темно-алого. Особенно беспроигрышный цвет для темноволосых леди - именно на таком типе женщин он смотрится особенно... благородно, но вместе с тем, отнюдь не без ноты чувственности. Как лакмусовая бумажка для естественной, данной природой сексуальности.
Даже... так?
Роскошь атласного корсета была предана рукам самого короля. Казалось бы, вполне логично, но полукровка этого почему-то не ожидала. Когда она переживала это удивительное и взбалмошное восемнадцатое столетие, ей никогда не доводилось видеть за шнуровкой корсета мужчину...
...и теперь это было интимно. Сверх-интимно, потому что с каждым новым, все более тугим стягиванием ткани с ее губ срывался беззащитный, иногда, быть может, даже чуточку удивленный стон. Заменявший неясные слова, которые никогда не будут произнесены вслух.
Керридвен всеблагая! Я должна выдержать.
Выдержать это дивное, мгновенно завлавдевшее ей ощущение, что корсет - лишь продолжение рук Эффутуо. Это его мертвая хватка, его объятия-оковы, жестко контролирующие не только свободу передвижения, но и само дыхание. Это цепкость его пальцев, с его силой фиксирующая гибкий стан. А почти невесомый поцелуй в шею - печать, щелчок замка, и в одиночку Этайн его уже не открыть. И захочется... захочется ли.
Парадная зала, прелестная пара детей, привлекавшая куда большее внимание, нежели распутная взрослая "партия" вечера. И они, эти дети, были прекрасны в своих улыбках, в своей простой и ясной радости, танцевать со всеми прочими.
Оказывается, еще нисколько не позабытая мелодия. Нисколько не утраченная грация расслабленного зверя, а ведь о комфорте с такими деталями туалета, как корсет или туфли образца данной эпохи пришлось мгновенно позабыть.  Пусть он ведет танец и партнершу так, как возжелает, прекрасное олицетворение Порока...
Этайн тонула в своем ощущении несвободы, в "контролирующей" тесноте одеяния, в соприкосновении рук, взглядов, в эхо собственного пульса. Тонула, стремительно приближаясь к самому дну, тонула, нисколько не чая "спастись".

+2

7

Тихо и мелодично позвякивают колокольчики на запястьях Этайн. Движениям в такт. Скользящий шаг, почти объятье, взгляд в глаза. Одно мгновение соприкосновения пальцев, чтобы разойтись вновь. В ее левой ладони сложенный веер. Две узких полированных дощечки черного дерева с тиснением узора, меж которых дорогой китайский шелк.
Тихо постукивают каблуки туфель по зеркальному полу. Трещат свечи. Плачут о несбыточном. Воск течет вниз, заливая щекастые лица держащих чаши подсвечников позолоченных купидонов. У крылатых мальцов до блеска надраены животы. А выражения лиц не детские. Очень сложно знать, в чье сердце стреляешь, и сохранить при этом чистоту души.
Музыка изысканна  и торжественна. Музыканты играют с упоением, наслаждаясь этой странной, вечной карнавальной ночью.
Столетие, другое пройдет мимо заколдованного палаццо, чей свет высоких окон отражается в черной воде, они будут играть все так же. Никогда не вырастет девочка, потому что боится стать взрослой.  Мать так хотела избавиться от нее несколькими меткими ударами сомкнутых ладоней в распухший от бремени живот. Спрятать следы щедрости супруга, который расплачивался красавицей женой за место в совете десяти. Никогда не освободится арапчонок, потому что здесь он нашел радость служить, так и не сумев убежать от хозяина, избивавшего его палкой. Никуда не денется старая нянюшка в темно-синем платье, потому что ее единственная отрада – чужая дочь, чьи родители танцуют вместе со всеми остальными гостями, а большего ей и не надо. Вывалив язык, дрессированная собачка следит за танцующими парами. Когда-то при жизни она носила красивое имя Джемма и бегала за каждым мужчиной, что дарил ей драгоценности и шелка.  Именно поэтому она умеет так хорошо считать. Все они пленники своих маленьких страстей, потаенных желаний, страхов и лжи. Все получили то, чего так желали или боялись при жизни. Никогда не освободится и он от единожды и навсегда сделанного выбора.
За окнами, перебивая звучание камерного ансамбля, слышится чья-то разудалая песня. Проплывая в лодке, которой правит костлявый и бледный старик в надвинутой на глаза шляпе, пьяный гуляка вещает о том, как желает объятий некой Беллы.
Белла – имя всех женщин в этом Городе. Белла – означает красавица.
Вновь сближение. Шелест одежд. Асмодей держит руку Этайн, пока она делает изящный поворот.
Прикосновения дразнят. Пленительная несвобода. Знаки на полутонах. Вопрос. Ответ. Сложно не залюбоваться, сложно отвести взгляд.
Здесь все пропитано тяжелым восковым ароматом, извечной приморской солоноватой сыростью. Запах этот мешается с густым мускусом и горьковатым ладанным  привкусом. И хоть кажется, что в зале свежо, но отчего-то тяжело дышать. Наверное, слишком туго стянут ее корсет. Наверное, слишком много безостановочных танцев.
Когда  от обилия ярких цветов, позолоты, пронзительных звуков и смеха танцующих пар у нее наконец закружится голова, мужчина обнимет Этайн за талию, увлекая за собой в темные переходы заколдованного дома на воде.
И пока они будут проходить мимо запертых на тысячу ключей дверей, за которыми слышатся стоны удовольствия или крики отчаяния, станет шептать на ухо забавную и смешную нелепицу, ласково перебивая кричащую чужую боль. Курьезы, комплименты, остроты – то, чем принято развлекать женщин перед тем, как широко распахнется  и на тысяча первый ключ закроется дверь комнаты, предназначенной хозяину и его гостье.
Он нарочно задержится на пороге, заставляя ее вглядываться во тьму. А когда зажжет единственную свечу, сначала покажется, будто ничего не изменилось, потому что здесь все будет угольно черным.

0

8

Никогда ранее ее сны не были такими реальными. Чужие кошмары - были, как она в них оказывалась, непонятно, а еще эти чьи-то сновидения всегда были абсолютно бесцветны... в плане эмоциональной окраски. Этайн никогда не боялась, не тревожилась, не радовалась спасению. Сияние чистого разума. Теперь же...
Палаццо "плыл" в волшебном дурмане, смешивая всевозможно яркие, изысканные краски чужих нарядов. Смешивая золотисто-теплый огонь свечей с таким бешеным количеством запахов, что воспринимались они, в конце концов, как один. Такой, словно где-то на зеркальном полу был разбит флакон дорогих духов. Множество ингридиентов, тщательно собранных в единое нечто, воспарившее под светлые каменные своды. Множество страхов и сомнений, разносящих аромат по звенящему воздуху.
Слишком много всего, и Этайн с бессознаетльной радостью окунается в четкое течение танца. В каждое па, каждый разворот, в ту вежливую легкость, какой обязаны обладать все прикосновения танцующих. В нее слишком хорошо и просто вцепиться, как бывает приятно держать драгоценные материи, кропотливо сотканные вручную. Что это, что это - с ней? Ирландка вяло отнекивается, прекрасно зная ответ.
Это то, что принято называть многогранным словом "трепет". Отчаянно неправы будут те, кто считает, будто слово это из разряда мелководных страстишек, слово, не имеющее "достойной" глубины. Значит, эти несчастные просто не знают, что есть _тот_трепет, который "переводится" как стояние у пропасти...
Пропасть сверкала драгоценными аквамаринами в прорезях маски. Иногда она улыбалась - просто и понимающе, хотя и прикрывшись положенной ширмой откровенной соблазнительности. Пропасть влекла, развлекая, предлагала, не оставляя выбора - впрочем, как раз вопрос выбора ничуть не страшил. Он был сделан еще наяву, и сну попросту нечего было предъявить полукровке с этой... стороны. Дно синевы в обрамлении искусного золота не будет черной водой пустотно-ледяного канала. Еще один занимательный экземпляр в "коллекции" Эффутуо, изысканно белый труп полубогини, ему принесет тропическая лазурь океана, любезно доставив на светло-песчаную линию прибоя.
А пока - единственно реальным кажется уверенно-ласковое объятие, уводящее прочь из этого облака головокружительно яркого веселья. И нежные губы сами собой растянутся в улыбке, слушая полу-гипнотические нашептывания. На ушко? Куда там. Точно и твердо - в душу. Этайн не услышит того, что старательно перекрывал шепот демона. Попросту не будет слушать, хоть ее тонкий слух сию минуту мог бы разобрать отрывочные фразы особенно громких вскриков.
Тьма на пороге открывшейся комнаты ослепляла - странное ощущение - и в отличие от яркого света, делала это дивно мягко. Даже свет одной-единственной свечи не нарушил этого извращенного комфорта. Тонкие запястья, едва дрогнув звоном колокольчиков, легли на спинку абсолютно черного кресла. Легли неожиданно тяжело, сопровождаясь хриплым вздохом...
Корсет начинал обстоятельно толкать предмет своих страстных объятий к посещению терпеливо ждущего обморока.

0

9

Танцы могут быть утомительны и даже мучительны, но мука эта окажется приятной. Томление, желание, которое не получает выхода до тех пор, пока не случится долгожданное уединение. Хотя бы для этого нужно было придумать эти вычурные па и правила почти не касаться друг друга. Ведь в доступности нет никакой привлекательности, а запрет подогревает страсть.
Черное на черном. Только алеющая рубашка и маска, два ярких пятна, да сама Этайн, облаченная в темно-алый. Обороненный на пол веер.
Странная пара. Мужчина и женщина – каждый необычен по-своему. Очень разные, и стремящиеся друг к другу.
Роскошное убранство комнаты словно засыпано пеплом, обуглено, покрыто копотью. Так кажется из-за черного узорного шелка обивки стен, из-за тяжелого бархатного балдахина с кистями над кроватью. Из-за двух низеньких кресел на изогнутых ножках и туалетного столика без зеркала. Вместо него в раме дыра. И если бы Этайн пришло в голову оглядеть весь дом у воды, зайти в каждую комнату, то помимо прочих странностей она обнаружила бы полное отсутствие зеркал.
Кроме одного, что покоится у него в кармане.
Пространство надежно замкнуто. Из него не выбраться. Время закольцовано и нет возможности сбежать.
Пока сам Эффутуо не позовет или не откроет дверь, провожая.
Тяжелые занавеси стыдливо прикрывают окна, как будто в них кто-то может заглянуть. Как будто звезды могут вмешаться в то, что должно здесь произойти.
Золотистый свет единственной свечи делает лаковую маску демона еще более гротескной. Аккуратно треуголка ложится на столик. Пряди светлых волос падают на красную дубленую кожу маски. Лазурные глаза несколько мгновений неподвижно смотрят на женщину, пытающуюся отдышаться.
Он оказывается сзади, мгновенно сократив расстояние, обнимает ее за талию, поглаживая ладонью по этой изощренной пыточной конструкции из китового уса, атласа и лент; и тихонько с нескрываемой иронией спрашивает:
- Воды? – вопрос звучит естественно, с присущей ему прохладной заботой. – Вина? – с таким же успехом здесь и сейчас он мог бы предложить ей все блага мира. Этого мира, созданного его  волей, памятью и воображением.
Иллюзия ощущения. Иллюзия прикосновения. Корсет – это тот же доспех Девы Орлеанской. Последняя преграда, перед тем как рухнут стены всех крепостей. Снимая его, мужчина чувствует себя освободителем. Открывая шкатулку с сокровищем, он наивно полагает, что сейчас оно принадлежит только ему одному.
И, доставая тонкий, похожий на лепесток стилет, Эффутуо с наслаждением вспарывает то, что с таким усердием шнуровал несколько аллеманд, менуэтов и контрдансов назад; раскрывает как устричную раковину в опасной близости от горячей кожи Этайн, скрытой под тонкой шелковой нижней рубашкой.

0

10

Черный.
Цвет-основа, цвет-базис, цвет-палитра. Цвет-доминант. Уверенно, щедро укрывающий собой целую комнату. Вероятно, каждый в этом натюрморте одного цвета найдет свое: кто-то сочтет глубину краски равнозначным отражением самого дна персональной бездны, кто-то, возможно, самым концентрированным оттенком собственных желаний. Этайн казалось, бесконечность черного - это Ночь. Ее натуральная, естественная тьма, милосердно и опасно принимающая в свои объятия всё, что существует там, где есть она сама...
Самая любопытная ловушка, в которую она когда-либо попадалась. Любопытная как минимум тем, что ирландка всем своим существом вступила в этот капкан - своими ногами. Своими собственными шагами за незримую черту, выражая более чем активное согласие... на что? Надо полагать, на что угодно, загадывать ей почему-то категорически не хотелось. Внутри было очень простое и немного пугающее знание: Эффутуо предложит ей то, чего она хочет. Даже если вдруг окажется, что подобное никогда не приходило ей в голову. Звучит слишком похоже на сделку или рецензию услуг. Как бы сказали на современном родном языке Этайн, that makes perfect sense, однако... не достает еще кое-каких кусочков мозаики. Как раз тех, что не имеют никакого ясного, логичного значения.
- Все, что вы мне предложили... уже здесь.
Негромкий ответ, одновременный с быстрым движением руки, накрывшей собой длань мужчины, что поглаживала эту... мучительно-волнующую вещь. Чуткое ухо Войны очень быстро выделило присутствие компактного оружия и, едва лезвие стилета приблизилось непосредственно к корсету, тут же захотелось обрадоваться.
С улыбкой "подставить" жестко распрямленную спину, нисколько не беспокоясь о том, насколько аккуратен будет Порочный хозяин палаццо. Прохлада маленького оружия ничуть не пугала - наоборот... как раз у дщери Морриган с оружием как таковым были совершенно особенные отношения. И Этайн откровенно, бесстыдно наслаждалась моментом, все сильнее загораясь более чем непристойными мыслями и ассоциациями. С каждой разрывающейся лентой желая продолжения подобных игр "на грани".
Обрывки эротических визуализаций сменялись стыдливым осознанием того, что ее, полубогиню, так быстро бросает в такие крайности. Оба еще облачены, и, в общем, ничего "особенного" не происходит... пока... но из-под волны собственных желаний, так угрожающе схожих с эффектом цунами, "выплывать" тяжело. Титанически тяжело.
Эффутуо действует на кельтку самым ужасающе безотказным образом.
...Что ты хочешь знать о лжи?
Как сыворотка правды.

Отредактировано Этайн (2010-04-09 22:28:54)

0

11

Не смех – один единственный хриплый выдох. Изредка из-за стен слышатся приглушенные всхлипы. Аккомпанементом где-то вдалеке  - перебор струн лютни, свист фейерверков и плеск волн под окнами. Мелодия истерично веселая, но тянущая из глубины души нити прошлого, по одной. Так бывает, когда услышав доселе незнакомую музыку, человек вдруг становится беспокойным и тревожным от подспудного чувства узнавания, но никак не может вспомнить – что именно эта музыка бередит.
Лезвие стилета разрезает шелк чисто, так же как оно могло бы разрезать кожу. И то, что должно безошибочно ранить, сейчас служит для забавы. Освободив женщину от тесной детали туалета, как гурман раскрывший устрицу, Эффутуо теперь наслаждается лакомством, припав к белой спине Этайн губами, покрывая поцелуями плечи.
Затем разворачивает женщину к себе. Ее тяжелое дыхание говорит красноречивее любых слов. Слова здесь излишни. Они - глупый придаток разума, которому следовало бы вмешаться пораньше. Но... Где разум - там нет страсти, где страсть - там нет места разуму.
Кроваво-красная луна медленно шествует по черному небосводу, волоча за собой тяжелый шлейф пурпурных облаков, пришедших с востока. Город веселится, утопая в безумии Карнавала. Город живет этой страстью и жаждой, а где-то далеко за пределом видимого мира в небесных садах мнет лапами траву крылатый лев.
Эта фантасмагорическая картина нарисована тщательно, с должным прилежанием, и ее художнику нельзя отказать ни в таланте, ни во вкусе, какими бы извращенными они не были.
Та же участь – стать частью развлечения, граничащего с вандализмом, постигает и темно-алую юбку. Это похоже на ритуал. Все предметы ее туалета имеют для него большое значение. Он любуется ими. Он создает и затем разрушает иллюзию. Довольно быстро Этайн оказывается полунагой, в жестком обруче кринолина. Когда тот, лишаясь шнурков, падает на пол, складываясь в несколько обручей, демон привлекает женщину к себе, нетерпеливо. Берет за подбородок, заглядывая в глаза.
- Так… легче? – насмешливый взгляд, все тот же тихий голос.
Он знает, что она чувствует, наверняка. Он нарочно не торопится, заставляя ее сделать второй шаг к нему на встречу. Он любуется ей, как любовался Пигмалион созданной им Галатеей. Когда он целует ее, стилет жестом фокусника исчезает из рук так, что она и глазом моргнуть не успевает.  Прохладные, цепкие пальцы левой руки скользят по пуговицам камзола, высвобождая их из петель. Он тоже охвачен нетерпением, но ведь это только начало, и не раздевшись до конца, Эффутуо легонько подталкивает Этайн к ложу.

0

12

Пожалуй, особенностью Этайн как... резидента Лабиринта была ее память. Наличие оной. Ведь она попала сюда живой, она... ей по-прежнему две с лишним тысячи лет, по-прежнему утекает в песочных часах Вечности ее якобы-бессмертие. И, возможно, не будь у нее всего этого, было бы по-своему проще.
А теперь она беспомощно прикусывает, сжимает собственные губы, изумляясь оттого, насколько приятная дрожь проходит по спине и плечам. С каждым новым поцелуем Порока. Не просто новизна ощущений - та новизна, которой ранее с ней не случалось. Были прекрасные любовники, была страстная нетерпеливость, была боль, была нежность, достойная пера классического романиста... а этого... этой иной страсти не было. Встреча с Эффутуо, любая и каждая, где угодно и на каких угодно условиях, казалась маленьким кино. Полноценным короткометражным фильмом, стоящим гордым особнячком от основной, "бесконечной" ленты всей прочей жизни.
Он срывает одежду, почти ломая и калеча. Разве что все еще ткань, а не ухоженно нежный бархат ее кожи. Разворот - и демон увидит явно потемневшие глаза. Расширенный зрачок, еще пуще дыхания говорящий о том, что с кельткой можно сделать если не все, то несомненно многое. И, скорее всего, к ее же искреннему удовольствию.
- Так… легче?
- Безмерно.
Поцелуй увлекает в себя - бесконечно сильно, бесконечно ярко, неожиданно сыграв роль "спущенного курка". Шаг навстречу? Не в букваьном смысле, но это именно то, что происходит здесь и сейчас. Полукровка гибко обнимает стан короля, овивая его изящно сложенными руками, крайне откровенно прислоняясь своим обнаженным, возбужденно напряженным телом. Улыбается - в жалком сантиметре от желанных уст:
- Позвольте...
С камзолом мужчина, допустим, разобрался сам, но все прочее? Все прочее покинет статный силуэт немного по-другому. Быстро, но уже не так торопливо. Без медлительности, но давая почувствовать тон каждого движения. То, что вкладывалось в каждое движение. То, как дразняще проходились узкие ладони по обнаженному торсу, в очередной раз выражая неприкрытое желание. Как стянулся вниз ненужный ворох ткани с сильных бедер, и вместе с тканью опускалась сама Этайн. Как теплая, нежная щечка коснулась бедра монарха - мгновенный, недолгий, совершенно звериный жест...
И тут же - гибкой струной ускользает назад, поднимаясь на ноги. Медленно, очень плавно, полутанцующим шагом отходя к черному ложу.

0

13

Прикосновения Этайн и то, как она избавляла Эффутуо от одежды, немало распаляли мужчину. По учащенному и хриплому дыханию без труда можно было догадаться о том, что он чувствует, а взглянув вниз, удостовериться наверняка в том, что он вполне готов получить долгожданное лакомство.
Воздух черной комнаты буквально наэлектризован желанием. Оно ощущается жаркой волной, окутывающей обоих любовников. Оно во взглядах, в отсутствии слов, в каждом движении.
В привычных, казалось бы, повседневных жестах, может быть заложен совсем иной смысл. И то, как Этайн коснулась щекой его бедра, только утверждает Эффутуо в знакомых ощущениях. Пояснения здесь не нужны.
Ладонь демона на мгновение мягко опускается на голову женщины, поощряя такую ласку и одновременно благодаря.
Он сдержан до срока, ровно до того момента, когда как цепного пса спустит свою необузданную похоть, подогреваемую желанием обладать безраздельно.
Ночь наполняется горьковатой негой, мелодия лютни за окнами не смолкает. Ее, словно бы бесконечную вариацию, растянули во времени. Как крючок вязальщицы, вынимает она из души давние воспоминания. Вот золотой закат над куполами. Вот колокольный звон в хрустальном утреннем небе. Вот зеленоватая вода, в которой отражается солнце. Вот улица после дождя, а под ногами такое же небо и очертания крыш. Вот тесная улочка, где едва ли могут разойтись двое, и хозяйки разговаривают друг с другом, глядя в окна, поливая цветы. Вот ночь, и человек (?) со светлыми волосами, прячущими лицо, сидит у кромки воды, на лодочной пристани, глядя в черноту вод, где отражается кроваво-красная луна.
Но сейчас он стоит перед Этайн такой же нагой, как и она. И остается только черная шелковая лента да маска, что скрывает его лицо.
Распустив ленту, Эффутуо завязывает Этайн глаза. Красная дьявольская маска с длинным загнутым носом ложится на туалетный столик с пустой рамой вместо зеркала.
Он просит женщину перевернуться на живот, и полукровке не остается ничего, как довериться на милость того, кто сейчас, целуя ее плечи, фиксирует ремнями не по-девичьи крепкие запястья воительницы к кольцам в изголовье кровати.

0

14

Грудная клетка показалась ничтожно маленькой и узкой, неспособной удержать даже этот чертов "двигатель тела", отбивающий свои положенные удары, как сумасшедший.  Еще чуть-чуть, еще немного, и грудь просто пробьет насквозь...
Эффутуо погладил ее по голове, слегка перебирая темные волосы, а ей все казалось - просто набирает достаточное количество прядей. Вот-вот сомнет в своих цепких пальцах, натягивая и диктуя дальнейшее поведение.
О, боги...
Шумный, но какой-то хрупкий вздох, буквально срывающийся с губ, совершенная невозможность сдержать себя, полностью утратив зрение под плотным шелком черной ленты. Дав завязать себе глаза, так легко и просто подарить еще большую власть над своим грешным телом - а оно у Войны грешным было всегда. Пожалуй, за исключением ничтожного - по сравнению с остальными двумя тысячами лет - весьма ничтожного количества лет ее жизни. И, помня все, теперь оно буквально сгорало в своем ожидании. В своем безошибочном предвкушении того особого рода плотской любви, который ранее ей мог предоставить далеко не каждый мужчина и отнюдь не всякая женщина. В предвкушении...
И в подспудно подкрадывающеся страхе, что, как это обычно бывает, в своих неосторожных желаниях... в итоге она получит много большее. Непременно то, что еще нужно выдержать, с чем придется свыкнуться. С чем придется _достойно_справиться.
Но, как бы там ни было - Этайн верит. Верит светлоглазому демону, еще не зная, что он только что сделал то, что так "жгло" ей руки в течение двух предыдущих встреч: снял чертову маску. Снял!
Но ирландке сейчас не до этого. Она отдает свои руки во власть оков, судя по ощущениям, в изголовье ложа, с безумно сладко замирающим дыханием чувствует серьезную крепкость ремней. Одновременные поцелуи, осыпающие белые плечи, убивают в ней всякие инстинкты самосохранения. Сопротивления.
Стирают знание слов "нет", "отказ", "неповиновение", заменяя одним-единственным, всемогущим, всеобъемлющим, безошибочным...
Отдаться.

0

15

Где еще это могло случиться, как ни в Городе, который славился приятным разнообразием в искусстве любви и изощренных утех? Где еще, как не здесь, у черных вод Большого Канала, должно было это произойти? И когда, как не во время безудержной карнавальной пляски?
Смехом шелестят волны, звенят струны далекой лютни. Ничто человеческое…
Звезды – тысяча глаз раззявившей пасть Ночи, ожидающей, когда двое любовников переступят черту и отдадутся звериным инстинктам, наплевав на ханжескую мораль.
Беседа вскриков и стонов – вот самая откровенная беседа в мире. «Поговорим?»
Покорность Этайн желанна. Он наслаждается ею, но большее наслаждение это – наблюдать невидимую глазу, но ощутимую борьбу, происходящую в душе дочери Морриган. Знать, что шаг за шагом, она уступает влечению, что так естественно для нее. И потакая этому чувству, распаляя его все сильней и сильней, Эффутуо не спешит оказаться рядом.
Подбородок женщины оказывается в его прохладной ладони. Чуть приподняв его, заставляя Этайн тянуться, цепляться пальцами за ремни, он вынуждает ее сделать глубокий вдох и тяжелый выдох, большим пальцем очерчивая ее губы с нажимом.
Как если бы это был грубый и требовательный поцелуй. Рука опускается ниже на горло. Он держит женщину, поддерживая и одновременно управляя.
Бьется жилка на шее, ее дыхание обжигает, и слышится его хриплый тихий смех.
Ловушка захлопывается, намертво смыкаются челюсти капкана, в который обоих загнала страсть. 
Дразнящим прикосновением он дает ей почувствовать стек. Проводит вдоль по спине к крестцу, очерчивает хлопушкой идеальную окружность ягодиц. Изводит, мучает, едва прикасаясь к ставшей влажной промежности, пока она не начинает дрожать, прося удара. Касается боков, после чего следует удар один, второй, третий.
Раз за разом. Точно и верно, жестко, обжигающее жало касается кожи Этайн, оставляя красноватые, ровные следы.

0

16

Задыхается от кома страсти, скрутившей все тело. Бьется всей душой в клетке, каждый гибкий прут которой сделан из сплава ее желаний, хуже того, ее интимных предпочтений. Давних и неизменных, хоть и не единственных. Бьется, словно прелестная тропическая птичка в силках, с той лишь разницей, что это не есть воля к свободе, не стремление вырваться. Это... как болото. Чем сильнее рвешься вперед, тем непродолимее и мощнее затягивает в самый эпицентр. На самое беспросветное дно.
Черт...
Уверенная, обжигающая прохлада руки на ее разгоряченном подбородке - мгновенный огонь в бедрах, внизу живота. На краткое мгновение приходит язвительная ирония над собой, что возбуждение такое мощное и сиюсекундное, словно у кошки в самый разгар марта. Впрочем, это лишь мгновение, жалкая секунда, хохотнувшая где-то на краю сознания. Немедленно преданная забвению.
Вдох-выдох, вдох, выдох - потому что от нее потребовали именно это. От хозяйски уверенного жеста, напористо обрисовавшего ее губы, все тело заныло еще сильнее.
Хотела ли ты _так_ хоть одного из них? Когда-нибудь?
Желание уже не накатывало волнами. Оно было полноводным океаном, особенно сильно закипевшим от самого чудовищного из некогда случавшихся штормов, как только в игру вступает стек. Тактильная чувствительность не ошибется, слишком хорошо отличимое касание - это именно он. Кожаный, наверняка классического дизайна, наверняка черный, как и все в этой комнате, наверняка самый добротный, бьющий так, что...
Этайн стонет. Почти в голос, мучительно изнывая в ожидании удара. В этих смятых звуках ее голоса проступает даже некая мольба.
И тем контрастнее в нем объявится неприлично сладостный оттенок: хлесткое внимание стека в таком состоянии кажется совсем не болезненным. Наоборот: это лишь приятный путь к тому, чего она хочет. Самая совершенная специя к главному блюду в меню ее дичайшего вожделения...
К тому, в чьей воле сейчас все.

Отредактировано Этайн (2010-04-10 23:56:31)

+2

17

Рукоять черного стека с золотым наконечником, отделанная сложным переплетением кожаных полос, удобно лежит в руке. Эффутуо владеет им не хуже, чем кнутом, который когда-то умудрилась перехватить Этайн. Но если тогда на ночных улицах Лабиринта мужчина был намерен ранить, чтобы проучить полукровку, то теперь ласкал. Впрочем… какая разница? В его случае такие игры довольно быстро сменяли друг друга.
Какая разница, по какому поводу вы испытываете страсть, если смерть и рождение боль и удовольствие находятся так близко? Все дело лишь в нюансах, как в случае с букетом вина.
За стенами черной комнаты идет все тот же бесконечный пир. К стонам и вскрикам добавляются стоны Этайн. Город лихорадит вместе с обезумевшей от страсти женщиной. Громче! Ярче! Больше! «Я хочу увидеть ваше неистовство».
Город лихорадит вместе с ним. Город смеется, ревет сотнями глоток, в танцах на площадях мелькают маски. Но его лицо, которое она не может увидеть, сейчас открыто. Медовый, густой аромат, все та же тяжесть воска, нега разгоряченных тел, сладкий сок, выжимаемый из спелого яблока кроваво-красной луны.
У тех, кто заперся в черной комнате без зеркала, свои дикие пляски.
Сейчас он нарочно словно бы избегает  ее. Он где-то рядом, но в то же время вне. Он заставляет ее принюхиваться. Искать по запаху, следовать за новыми ударами, тянуться за лаской, выгибаясь дугой. И потом будто бы нечаянно прикасается к плечам, пояснице, между лопаток, поощряя.
Нет, он не испытывает наслаждения от следов, возникающих на коже Этайн, его привлекает другое – аромат желания, ее мысли и чувства. Ее борьба с самой собой и умение достойно проигрывать собственной слабости, подчиняясь.
«Браво, леди. Вы великолепны». Это куда интереснее томлений плоти. Ведь плоть всего лишь инструмент.
Инструмент прекрасный, если его верно настроить. Как музыкант иногда ударяет смычком по струнам, чтобы извлечь яркий, кульминационный звук, так Эффутуо сейчас хлестал Этайн, не давая ей ни малейшей возможности перевести дыхание.

0

18

Алый шелк на ложе вампира. Обыденно, неизменно элегнатного, винного оттенка с самой капелькой пурпура в подтоне. Классические темные породы дорогой древесины. Сгущающийся воздух, отчего-то напоминающий вино. Вероятно, оттого, что пьянит. Болезненное, тянущее жжение где-то в шее и чудовищно заводящая слабость, мягко парализующим ядом растекающаяся по каждой ее конечности. Улыбающаяся тьма мужских глаз, темнее самого славного ирландского виски, дающая буквально пару мгновений на прихождение в себя - прежде, чем он проверит на прочность все: терпимость к боли, к унижению, границы или, точнее, безграничность ее лояльности... Проверит годами, проверит собой, своей жестокостью. Проверит множеством чужих тел и самым настоящим насилием, таким, которое оставляло Этайн моментально подавленной, с нешуточной злостью или "надломленностью" глубоко внутри...
Все это было когда-то давно. И самое страшное во внезапном "наступлении" воспоминаний - причина. Потому что кельтка вновь чувствует себя теплым воском, бесприкословно готовым принять любую форму. Вновь чувствует в себе ту, казалось бы, утраченную способность простить _все_, что бы с ней ни сделали.
Такое странное возвращение. Такое дикое, такое шокирующее. Ведь снова, черт побери, снова она тянется за каждым прикосновением - или ударом, какая теперь разница - подобно приручаемому зверю, которого дрессировщик, сочтя момент подходящим, внезапно лишает привычных объемов своего... присутствия.
Нет-нет... пожалуйста... не надо, только не прекращать!
Неужели отведет руки, неужели больше не обласкает, неужели...?
Казалось, Эффутуо услышал мысленные мольбы полубогини, потому что издевательский "недостаток" прикосновений сменился настоящим градом хлестких ударов. С оттягом, обжигающих, будто бы "рвущих"... наотмашь...
Ирландка не ощущала - или уже не понимала - то ли это она вся так бешено горит, то ли кожу жжет от проступающей крови. То ли это ее были ее вскрики, то ли здесь все - сплошная галлюцинация, и всех этих звуков попросту не существует.
Не почувствовала она поначалу и того, что ресницы стали совершенно мокрыми от крупных, горячих, тяжело срывающихся солоноватых капель.

Отредактировано Этайн (2010-04-11 02:11:25)

0

19

На изуродованном тленом лице медленно проявляется блаженно-горькая улыбка, когда его обостренных чувств касаются ее воспоминания. Отблеск, отражение, неясная тень эмоций, но уже и их достаточно, чтобы заставить подрагивать по-звериному чуткие, тонкие ноздри.
Эффутуо прикрывает глаза, под веками светлая лазурь становится темно-вайдовой, зрачки расширены. Глухо стучит в грудине сердце.
Слабо освещенная светом единственной свечи, тьма наливается багрянцем, пронизанным золотыми нитями, исходящими от тянущегося ввысь огонька. Пламя танцует, свеча трещит, и треск этот совпадает с ударами стека.
Метроном. Звук тяжело падающих капель алой влаги.
Маятником болтающиеся в темноте бледные ноги повешенного.
Проклятый дом, оживший по прихоти демона, населенный призраками тех, кто хотел оставить бытие неизменным.
Щелчок орехоколки.
Скрип ржавого от морской влаги замка.
Извечная, промозглая венецианская сырость.
Треск перемалываемых костей.
Адские жернова.
Льющиеся в черную воду чьи-то внутренности.
Бьющееся витражное стекло.
Многократное эхо ее же собственных стонов.
Образы мелькают перед внутренним взором Этайн, и кажется, будто мечется она уже не на ложе, застеленном черным, а серди химерических видений Дантова ада.
Но ад пахнет мускусом и амброй. В аду цветут золотые и огненные цветы. Ад украшен невиданными драгоценностями. Здесь добывают крупные алмазы из слез и рубины из крови. Здесь обнаженные грешники, извиваясь в змеином танце, просят ласки утыканной гвоздями палки, огня и стальных крючьев. Тянут руки, увлекая во тьму, кричат «Еще!» и «Еще!»
И вертит колесо прялки безумная Фортуна, раня руки в кровь о суровую нить. Простоволосая, в разодранном платье, бледная, с широко распахнутыми глазами, скалит белые ровные зубы, как скалит их демон Асмодей, пряча острое длинное жало, улыбаясь плененной им женщине.
Удары прекращаются, но не кончается сладкая пытка.
Комната наполняется шепотом, шорохами, шипением. И если бы плачущая то ли от боли, то ли от наслаждения Этайн могла видеть, то увидела бы, что теперь ложе любви кишит гибкими острохвостыми телами гадюк. 
Ложе похоже на разверстую могилу, где повелитель похоти теперь овладевает ей сзади, накрывая исхлестанную в кровь спину гладким, прохладным и крепким, как у большого змия телом.

+1

20

Пораженный женский силуэт замирает. И неважно, что на нее продолжают сыпаться удары, неважно, что еще несколько минут в том же темпе, и исхлестанная спина начнет просто-напросто кровоточить.
То, что она видит, или, вернее сказать, то что ей показывают - самый откровенный в мире разговор. Где-то глубоко внутри отмечается полное отсутствие страха. Этайн внимает. Очень, очень внимательно, почти абстрагировавшись ото всего прочего. Не уйти полностью в самую суть лабиринтов иллюзий помогала только старая добрая механическая боль, сейчас ощущавшаяся, к слову, ничтожно мало. Но она была, и она выдергивала обратно, и этого было более чем достаточно.
Так вот оно что...
На щеках с солеными дорожками "отражается" улыбка, заставляющая визуально "приподняться" изящные скульные косточки. Четкие, страшные образы, призванные... Призванные - что? Призванные - для чего? Она не может дать объективного ответа, только тот, что составит по себе. Как и все прочие живые существа.
Ад был особенно прекрасен. Нет, естественно, горечь и откровенную жутковатость в нем не сотрет ничто, иначе это дивное место перестанет быть версией преисподней. Но...
Улыбайся, улыбайся, Фортуна! Ты точно знаешь, могло быть бесконечно хуже.
Эффутуо пока еще сам не знает, что подарил своей то ли любовнице, то ли очередной жертве. Возможно, даже не догадывается, не представляет, насколько "кошмарным" окажется результат этого "разговора иллюзий".
В прежнее состояние, словно из маленького путешествия, возвращает искренне пугающее шипение. Беда только в том, что полукровка уже не уверена, реальны ли эти предполагаемые змеи, или нет, а посему, страх так и вязнет на незримой границе легкой тревоги. Уже ничто не мешает полностью, всецело наслаждаться морем жгучей страсти, грозящим расплескаться через аллегоричный край души. Ничто не мешает прогибаться в совершенно кошачьей, непристойнейшей позе, с блаженно глухим стоном ощутив столь долгожданное единение тел...
С осмысленным стоном. Стонами. С почти прежним, лишь утратившим совсем невменяемую меру неистовости, накалом желания.
Входило ли именно это в планы Порока или нет, но Этайн догадывалась, что там, под маской. Что может ожидать за прорезями искусных аксессуаров, за крохотными веерами длинных ресниц. Догадывалась, каким именем никогда, вероятно, не должна называть _этого_Короля.
И по-прежнему продолжала желать его больше, чем просто телом.

0


Вы здесь » Лабиринт иллюзий » Страна снов » Венецианское рондо


Рейтинг форумов | Создать форум бесплатно © 2007–2017 «QuadroSystems» LLC