Лабиринт иллюзий

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Лабиринт иллюзий » Книга Мертвых » Сны пречистого создания


Сны пречистого создания

Сообщений 1 страница 15 из 15

1

Верь мне, ночь бывает и в Раю:
ночь, когда все дремлет, все молчит.
Петр обходит вотчину свою,
по ограде посохом стучит.

Глухо в траву падают плоды.
Смолкло все, и ветерок не дунет.
Ангелы, забравшись на дубы,
спят, под крылья головы заснув.

Ночь безлунна: ведь внизу Луна.
Праведники дремлют в тишине.
Вспоминая грешные тела,
души их кривляются во сне.

В гриву льва уткнувшись, лань сопит;
агнцу в лапах волка сладко спится.
Дерево познания стоит
проклятой бесплодной смоковницей.

**Песня группы Тол-мириам «Ночь в раю»,
текст приведён не полностью.
Автор Елена Ханпира.

0

2

Талий заснул, уютно устроившись, как в колыбели, в ветвях своего учителя – могучего ожившего много столетий назад дуба. Рядом приютились крошечные создания: феи – они любили спать на груди светлого существа, которое всегда было ласково с ними, а в холодные ночи отдавало им своё тепло, чтобы им спалось также спокойно, как и ему. В траве звучали трели цикад – это были не вполне обычные насекомые, и песни их были особо гармоничны, помогая отяжелевшим векам сомкнуться, чтобы их владелец смог забыться эфирным сном, блуждая вне своего тела легчайшим призраком по тем уголкам мироздания, о которых чаще всего поутру не может вспомнить. Ах, если бы ангел помнил! Если бы он помнил – его развитие происходило постоянно, ему бы не нужно было выдумывать что-то и углубляться в такие недра, в которые приходилось – он бы черпал из источника знаний, как усталый странник из звонкого ключа. Но, увы, от всех сновидений оставались только эмоции. Иногда это было умиротворение, иногда – неописуемая радость, а порой он просыпался, и его всего трясло от неведомого ужаса, и ангел часто задавался вопросом, что с ним происходило там, и мог ли он остаться вне тела навсегда. В эфире очень, очень много сущностей, могущих поглотить или просто поймать в свои силки – держи ухо востро, учили прародители. А ведь даже они, помнил ангел, даже они, такие могучие и блистающие великолепием и бесстрашием, опасались эфира…
Сладко зевнув, Талий опустил голову в мягкую шапку свежей листвы, и уже сквозь сон пропел:
- Ночи светлой и доброй всем, исполненным любовью.
Он почувствовал, как ответил ему ласково дуб, как нежно зазвенели феи, как отозвались из дальних уголков его родного дома тысячи стрекоз и травинок – прощаясь с ним до утра будущего дня, который, несомненно, будет ещё лучше сегодняшнего.
И вот он снова свободен от тела, и вот он снова попадает в поток энергии, циркулирующей через сердце мироздания. Вокруг такие же, как его прародители, такие же, каким, несомненно, рано или поздно станет он…
Но что-то ухватило его. Цепко, властно, жёстко. Он метнулся навстречу тем, кто потянулся, чтобы не дать ему пропасть – но уже через мгновение Талий Сеанэ был совсем в ином измерении. В чьём-то сознании. И это сознание, чувствовал он, вовсе не схоже с обитателями Далека.
Медленно, осторожно ангел осмотрелся…

0

3


Иначе мы осознаем наши деяние и волю,
Когда из света в темноту ночь вырывается порою.
Нам кажется, есть в это смысл,
но где он, Что он – непонятно.
И болью отдается хлыст,
Ударов сердца…необъятно.

И был ясный день, и была темная, будто вымазанная мазутом, ночь. И звезды плясали на небе, повинуясь безумному желанию некоего повелителя, если он был. В почти чернейшей темноте маленького ветхого домишки, быть может, бывшим громадным замком, дрожал от страха и возбуждения единственный огонек свечи, то и дело припадая, будто мученик на колени, вниз. Чье-то жадное, алчное дыхание владело тусклым ошметком пламени – единственным источником света в этом… в этом.. в чем? В комнате? Может быть и в ней, наполненной шорохами и липкими всхлипами, отзывавшимися глухим эхом в стенах. Что это? Еле слышные плачь, подвывание, в котором так полно страха и боли и можно почти физически ощутить его. Всхлипы… И звон металла. Цепи надежно удерживают пленника в своих ревнивых объятьях. Захочешь, но все равно не убежишь. Кто сказал, что чувство обладания не свойственно неживым предметам? Отнюдь. Металл леденящим прикосновением тесно охватывает запястья, сжимая так, что лишнее движение причиняет боль. Под ним истертая плоть ноет, и красными ручьями плачет, стекая по белой, словно мрамор, коже рук.
И ничего более не видно. В углу комнаты плененный силуэт. Мужчина, женщина, старик или ребенок? Какая разница. Он пока что жив, но… как много-много «но». Несчастное создание. Ему не ведома жалость милосердия, что нежными прикосновениями ко лбу снимает боль и дарует свободу. На пустые мольбы и стенания сил не осталось. Как жаль, ведь это словно музыка для сердца, которого никогда не было и нет сейчас…увы. Какая ирония, ей богу.
В единственном желтушно выделяющемся пятне света был виден обнаженный по пояс мужчина. Возраст? К чему это знание, оно излишне. Пряди пепельных волос сокрыли его глаза, на тонких губах поселилась усмешка. В предчувствии чего-то, не иначе. Как дикий кот, почувствовавший мышь, неосторожно ворошащую лесную подстилку из опавших листьев. И два кольца, пронзивших края его рта, удерживающих хоть немного рвущееся наружу уродство, приняли режущий глаза желтушный отблеск пламени свечи… В руке мужчина держал щербатый нож, любовно проводя по нему бруском заточки. Редкие искры вспыхивали в полумраке, поддерживаемые ужасным звуком, коим пела сталь.
И пахло воском. Смешиваясь с тяжелым ароматом боли, которую верней всего выражает кровь, он заполнял пространство. Здесь их двое. Палач и жертва. Несчастье и злой рок.
- Ты урод, говорили они мне. Ты представляешь? Хриплый смех с читаемой долей смерти. Так мог бы смеяться курильщик, которому жить осталось совсем недолго, потому что его легкие ушли в небытие гораздо раньше своего хозяина. Но вот одна незадача, госпожа с косой никак не торопилась забрать Ремфана. Возможно, ей было просто противно. Как знать? А вдруг это предположение обернется правдой. Не всем нравятся такие существа, как он.
- Мне. Эти… Но дальше слов не последовало, вместо него воспела сталь, празднуя свою новую жизнь на острие ножа. И обновленная душа оружия была гораздо приятней тихого «пожалуйста» из темного угла. Пожалуйста, не делайте мне больно. Как тривиально, даже противно. Даже Рему, больному маниями всех мастей и разновидностей.
Готова ли ты, сестра моя, принять боль того несчастного страдальца, что невидимый глазу и охраняемый цепями, услаждает наш слух мольбами? Для верности провести пальцем по лезвию, разрезая собственную кожу. Готова…Жду…Но что это? Кажется, чье-то присутствие проникло в темную комнату, почти лишенную мебели. Лишь деревянный стол и стул  - верные помощники маньяка, тянущегося к свету. Но это не так важно. На этом празднике для двоих еще одна персона не будет лишней.
Ты верна мне, сестра моя стальная? Да, брат мой… И в наступившей тишине мужчина откинулся на спинку стула, поигрывая сверкающим ножом.

+2

4

Поворот головы – и волосы метнулись следом. Глаза широко распахнулись – но не потому что пытались узреть больше, чем было доступно в этой тьме, – нет, невольно ища страдающего, но оглядывая замест этого сверкающий в неверном отблеске свечи нож в чьих-то умелых руках.
Ангел не знал, где он. И он перестал осознавать, сон это или реальность. Попытка дёрнуться прочь – но новый всхлип из угла, полный боли, страха, мольбы… Мрак расступился перед его взором, и Сеанэ прикрыл губы тонкой ладонью, потому что увидел оковы, увидел кровь и – эти глаза, взгляд которых резанул само существо крылатого создания, причинило невероятные мучения и заставило сделать шаг к пленнику.
Одежды зашелестели в глухой тишине; ангел и не знал, что они могут шуметь, подобно листве учившего его. Ноги почти не касались пола – но Сиан мог поклясться, что он слышит свои шаги. Душа нуждалась в помощи – чья это была душа, и что это было за место, и кто этот неведомый мужчина с опасно сверкающим лезвием в руках? Кажется, лицо его исполосовано – или это так падают тени? Неужели и тени нарисовали чудовищный шрам на животе этого человека?
Талий оказался рядом с прикованным существом быстрее, чем ожидал от себя сам, и склонился над страдающим, который тут же потянул к нему руки. «Женщина! – закричало всё внутри. – Отец небесный, это женщина!»
- Не бойся, - мягко и как можно более ровно и успокаивающе проговорил он, прижимая прильнувшую к нему трепещущую плоть. – Всё будет хорошо.
Ладони ангела ласково скользнули по запястьям пленницы, энергия потекла прочь из тела Сеанэ, останавливая кровь, затягивая раны… Вот только освободить от металла ангел не умел, и досада взяла его при мысли об этом. Но кто может? Быть может, тот, кто заковал…
Ангел осторожно поднялся, отстраняя от себя жертву неизвестного человека, к которому крылатый как раз повернулся и взглянул ему в глаза. И от взгляда этого Сиана бросило в дрожь… Ноги начали предательски ломаться, не желая ни в какую подходить к незнакомцу, потому что всё, всё внутри просто кричало: «Опасно!» И всё-таки ангел сделал шаг. Потом ещё. И ещё. И так он приближался к этой свече, этому ножу и испещрённому шрамами (да, всё-таки это именно шрамы!) лицу, чтобы, не отрывая взгляда от чужих глаз, тихо, но уверенно, даже требовательно произнести:
- Дайте мне ключи.
Он внутренне содрогнулся, но виду не показал; подавил он и желание окончить фразу этими словами и всё-таки договорил, не оборачиваясь на сидящую в углу:
- Она не заслужила. Позвольте мне заменить её в общении с Вами.

+2

5

… Каков подарок в этот неурочный час?! Чем я заслужил это явление мне ангела пресветлой морали? Играя острым инструментом смерти, держа его в вертикальном положении, опустив острие, которое впилось своим ненасытным жалом в потрескавшуюся давным-давно столешницу стола, Александр наблюдал за человек, нет, ангелом, явившимся из ниоткуда. Теперь безжизненное пламя последнего источника свечения отражалось в его бледно-голубых глазах. Безумие, жестокость, лихорадочная страсть к разрушениям всего живого сплетались в единое целое, заполняя их. Улыбка на разорванных губах все шире, блеснули даже белым серебром хищные зубы, что сродни собачьим. Что-то шевельнулось глубоко внутри. Метафора? Ха-ха. Всего лишь малый факт, имеющий здесь значимость твердой истины.
Откуда там, куда не приникал даже свет шальных светил, взялся крылатый посланец божий, которому приличествует приносить лишь радость и облегчение страданий? Это важно? Он здесь. Его присутствие даже прогоняет чернильный мрак, заполонивший все пространство. Сумасшествие теней – не что иное, как воображение. И иссеченное глубокими шрамами лицо мужчины похоже на маску. Но ее невозможно снять. Тем более, когда душа уродливей еще больше, чем тело. Правда, мой таящийся и вечно голодный друг? Конечно. В ответ утробное ворчание еле слышное… но осязаемое плотью.
Ах, незнакомец. Зачем же ты сострадаешь жертве? Да, раны ее, затягиваясь, заживают. Жизнь возвращается в обессиленное тело. И вот уже блестят глаза надеждой, которая уже совсем иссякла. Нет, ангел. Ты не добрей меня. Ничтожного убийцы, которому осталось лишь наслаждаться вариациями возбуждения смерти. Даруя жизнь страдалице и отгоняя боль, ты заставляешь ее переживать все снова и снова. Опять придется петь стальной стреле, опять скользить по коже, причиняя раны, и вновь прольется красная вода, что зовется кровью. Смешно, ей богу, наблюдать, как несчастное создание тянется к своему спасителю, пусть и не вольно ставшего ее же продолжателем страданий.
Золотые кольца в углах рта напомнили о себе болью, разлившейся по телу и остывая где-то в чреслах. Истеричный смех разверз темную тень. Беспомощность так интересна. Как крылатое создание не может радоваться трепыханьям жертвы? Ремфан не понимал, а оттого становился все неудержимей.
- Ключи? Простите, я не понимаю. Вы только что своею властью вернули мою игрушку к жизни. Поднявшись на ноги  и оттолкнувши стул, Рем двинулся навстречу пречистому источнику внутреннего света. Его глаза насмешливо скользили по ангельской фигуре, надолго не останавливаясь ни на чем.
- Могу заверить, что она достойна. Достойна обрести истинное наслаждение болью. Я – благодетель, я – творец! Из комка плоти создаю прекрасную перекореженную страданием скульптуру. Она подобна мне. И словно в жутком театре мертвецов, Ремфан, отойдя от ангела, вернулся к своей жертве… Дрожь… Сладкий запах крови. Еще пока ничего не произошло, но женщина боялась. Ее опасения за вновь обретенные силы обрадовали Александра донельзя. Нагнувшись к ней, прильнувши своей щекой к ее лицу, он обонял панические настроения, в избытке изливающиеся из ее пор.
«Пожалуйста… пожалуйста». Опять эти слова, набившие оскомину за время плена!!! Умоляющий взгляд на спасителя своего, но поздно… Взбешенный заунывностью голоса жертвы, нож вонзился в ее тело. Плечо окрасилось в цвет красной розы. Громкий крик, оглушающий, но.. почти мертвый? Неблагодарное создание, которое не в силах оценить той милости, что оказывал ей сумасшедший монстр. Не человек даже… так, сломанная кукла. А сталь уже вновь вырвалась на волю, вся в красном. Ах, как символично.
- Подумайте еще раз, так ли вы хотите начать со мной неспешную беседу? И медленно поднеся нож ко рту, Рем своим языком прошелся по острому лезвию, питаясь кровью. Тварь, прятавшаяся у него внутри, согласно зашевелилась, принимая пищу. Из глубокой тьмы явились новые змеи-цепи. В руке, свободной от ножа, Ремфан словно примерял их вес. Тяжел металл и так же тяжело расставаться с жертвой, к которой ты уже успел привыкнуть. Она обеспечивала фон, оплакивая свою глубокую рану, не способную убить, но для того и причиненную, чтобы помучить.
Ключи, ключи. В левом кармане они рельефно выделялись в узких кожаных штанах.
Полушутливый поклон, и вот вам выбор: надеть оковы на себя, освободив страдающую душу, или оставить все как есть, проснувшись в шепоте листвы дубовой?

0

6

Крылатый юноша внимательно следил за каждым движением человека, за каждой тенью, бросаемой его движениями в полумраке. Вот он встал и оглядел ангела: тело сковал неистовый, ледяной, мертвенный страх… Вот он заговорил: Отец небесный, его щёки, они прорезаны до самой кости челюстей! Сеанэ увидел кольца, сдерживающие форму губ, и внутри всё похолодело – кажется, постепенно до крылатого создания стало доходить, кто перед ним и что тот делал и будет делать и впредь…
- Не… подходи к ней…
Слова не хотели выходить из груди, им вполне было уютно и без того – зачем провоцировать этого человека, разве не видно, на что он способен? Но Талий не мог молчать. Так же, как копает себе яму знающий, что будет расстрелян – ангел говорил, ибо чувствовал за собой… А что он чувствовал? Силу прародителей? Где она, эта сила? Почему же она с трудом позволяет говорить, а сделать шаг никак не выходит? И почему эта сила не поможет ему остановить палача?
Ангел осознал, что сейчас произойдёт – и что он вправду не способен пошевелиться, чтобы броситься на защиту, ухватить, не дать ножу прикоснуться к пленнице…
- Не трогай!
Талий беззвучно закричал, опустив голову и закрыв руками уши, чтобы до них не донёсся вопль женщины – тщетно, и всё же. Все лицевые жилы, казалось, натянулись в гримасе бессильной ярости, и мощный поток энергии был обрушен на палача…
Но что же это? Талий поднял полные боли глаза и – понял, что не нанёс никакого вреда человеку. Да, его ментальное воздействие никогда не было сильно, но только что он сжёг столько своей жизненной энергии, что это должно было отразиться хоть как-то! Он попробовал докоснуться до сознания человека в шрамах, но буквально провалился в кромешную бездну, где не было ни логики, ни страха, ни хоть чего-то привычного пониманию смертных или обитателей небес – и только два округлых глаза какого-то мерзкого создания, бессмысленные, жадные…
Ангел невольно отшатнулся и постарался осознать себя. Он услышал жалобные, но такие тихие стоны из угла, и сердце снова защемило – но вид того, как человек облизнул нож, отчего-то пробудило вновь ту необъяснимую силу, что толкала его на все прочие поступки, совершённые в этой комнате.
Талий сделал несколько шагов к палачу – быстрых, широких шагов, потому что иначе бы ноги его подкосились, и он точно бы упал – взял мужчину за запястье той руки, которая держала нож, сжал со всей силой, на которую был в тот момент способен, и, глядя прямо в глаза, яростно прошептал:
- Пусти её сейчас же. Дай ей уйти живой и больше не смей причинить ей вреда. Я останусь. Останусь, - словно убеждая самого себя, уже сквозь зубы процедил юноша. – Что хочешь, делай со мной, её пусти. Немедленно!

0

7

Просто отлично, когда твой собеседник имеет привычку сопротивляться, и просто замечательно, когда все это происходит во сне или бреду. Чье-то воспаленное воображение позволяет столько, что ни в одной реальности, пусть и запредельной, такого быть не может… Может и не быть?
И выжидая, чего и сам не зная, Рем ждал, рассматривая крылатое создание. Тяжесть цепей в руке напоминала о себе так требовательно и так явно. По обнаженному торсу мужчины скользили, прижимаясь изредка холодными прикосновениями света. От этого становилось не по себе. Только что это за попытки противостоять сверкающей стали, что не способна на сочувствие? Рем отличался равнодушием к воздействию на разум. Какой же он может быть у червя? Так… инстинкты, голод и не боле.
Но все же маньяк был немало удивлен. Крылатому гостю положено было в припадке страха забиться в угол, туда, где все тонуло во тьме всепоглощающей. Однако он боролся. Зачем спасать того, кто недостоин? Пленница в углу лишь сочетание мяса и крови. Заменить собой другого? Ангел был не похож на того, кто постигает всю сущность страданий, испытывая их на собственном примере.
Готов поставить глаз, что говорит в тебе сейчас смешное сострадание морали. Хотя, от моего глаза толку нет, часть тела все равно вернется. Теперь убийца с жадностью выжидал момент. Рыдания в углу все тише и тише. Уже испробованный фрукт скучен донельзя…
А теплые прикосновения пальцев гостя впились в запястье кисти, держащей нож. Довольно-таки ощутимо и, что греха таить, особенно, если это не грех, смело. Такого поступка от крылатого создания Рем не ждал. И пусть колени собеседника странно подогнулись, будто бы он хотел предстать так перед Александром, принимая его силу причинять страдание, но губы говорили совсем иное.
- Хорошо. Будь по твоему, но... Вдруг улыбнулся маньяк, с такой теплотой и заботой всматриваясь голубыми глазами в того, кто сжимал его руку. И, кажется, его лицо помолодело, шрамы не так сильно выделялись на загорелой коже, даже уродство не бросалось явно. Ты – свойский парень, Рем. Ты – почти хороший и положительный во всех смыслах персонаж. Но это не отменяет факта, что ты - сумасшедшая тварь.
Хищно и холодно лязгнули цепи, оковами впиваясь в руки ангела, как цепные псы. Прости, дорогой, но это плата.
Все также улыбаясь во весь рот, так что кольца, сдерживающие губы, почти прорвали кожу, уже сочившуюся капельками крови и грозившую порваться в любой момент, Рем протянул заветный ключ. Да, да. Логически объяснить перемену в облике было невозможно. Остается только пожалеть, что Рем не способен обрядиться в чужую шкуру, скрывающую истину, зато он обладал даром это видеть.
- Освободи ее… Дай ей надежду сам. Металл ключа оранжево блестел в свечном свечении. Такой заманчивый, обманчивый и доступный. Капля крови скатилась в уголок рта, и Ремфан, подцепив ее кончиком языка, сглотнул.
Меж тем комната как-то растворялась. И стены ее, странно изгибаясь, казались мягче. Что это? Свет безумных звезд проник в помещение через многочисленные дыры в крыше. Выбор все еще есть. Или нет? Или вновь заблуждение обмана?

0

8

Изменение выражения лица истязателя сбило ангела с толку: вот он, совсем обычный человек, простой, добродушный даже, и шрамы-то его вовсе не так страшно смотрятся на озарённом улыбкой лице… Но что-то всё-таки тревожило крылатое создание, он старался вглядеться в светлые глаза стоящего перед ним, словно выискивая в них правду – чуть ли не саму истину бытия... И – вот оно!
Холод оков на его руках. Острые грани металла впились в нежную кожу, не знающую ни серьёзных ран, ни тяжёлых ожогов – девственно чистая плоть взращённого в природной колыбели дитя двух блистающих звёзд. Он не посмотрел на оковы – он не хотел отрывать взгляда от глаз палача, потому что не хотел показать своего страха. Внутренняя борьба продолжалась, все инстинкты, которыми наделила его бренная оболочка, в панике метались, умоляя своего обладателя опомниться.
И вот перед ним ключ. И он слышал каждое слово человека. Предательски севшим голосом, но всё так же уверенно и властно ангел процедил:
- Нет. Не надежду. Я дам ей свободу.
Он резким движением схватил ключ, так что звенья цепи загремели – интересно, было ли это музыкой для его необычного ночного собеседника?
Талий присел перед женщиной на корточки и предупреждающе поднял руки, чтобы она не бросилась ему на шею, произнеся ей шёпотом – но не для того, чтобы скрыть что-то от стоящего за спиной мужчины, скорее просто для успокоения несчастной пленницы – следующее:
- Ты должна забыть сейчас обо всём. Твой разум должен очиститься. Это сон, божье дитя, - воспользовался он термином, который слышал из уст прародителей по отношению к живым, плотским созданиям. – Ты можешь покинуть сон. Ты можешь освободиться. Но ты должна довериться мне и успокоиться…
Ключ провернулся в своём отверстии. Мелькнула мысль: «Но ведь этот же ключ может сныть и твои путы!» Ангел с печалью подумал, что, наверно, может. Но он не сделает этого – он обещал. Если только она уйдёт свободно… Это же сон, так? Просто нечто очень мощное держит их обоих тут…
…и не отпустит так просто. Ведь тот, кто стоит за его спиной, превосходит в силах Сеанэ во много крат – только он волен дать своим пленникам уйти. Или заставить остаться. Осознав это, ангел распрямился, резко оборачиваясь к мужчине – цепи снова звякнули, и снова мелькнула мысль: «Насколько хватит их длины?»
Не сходя с места, загораживая бывшую пленницу собой и протягивая ключ обратно, юноша склонил голову на бок:
- Как она может уйти? Я хочу знать, что с ней будет всё в порядке. И не смей меня обманывать!
Отец небесный! Что он творит? Что он несёт? Как будто он что-то сможет сделать, если палач пустит в спину уходящей жертве нож, который, несомненно, войдёт по самую рукоять! И всё-таки он старался отогнать от себя эти и другие, более пугающие и трезвые мысли, просто потому, что вера – единственное, что у него оставалось в этой комнате, при свете тусклой свечи, при блеске ножа в чужой руке и при этом вселяющем отчаяние взгляде.
И тут женщина всё-таки побежала. Задев крылья ангела, она вскрикнула от испуга – кажется, она была не вполне в себе, только и понимала, что освобождена от пут.
Талий предупреждающе распахнул крыло перед человеком, отгораживая тем самым его от беглянки, бросившейся к двери, и вновь прямо взглянул ему в глаза, без слов предупреждая: «Не смей». Губы плотно сжались, всё тело, каждый мускул напряглись в ожидании; сердце тяжело ухало где-то в голове, перекрывая прочие звуки – звуки мрачного молчания среди слабых отблесков тёплого пламени во тьме, взрезанной лучами холодных звёзд… Под обманчиво открытым небом…

0

9

В темноте мелькали тени сном забытых приведений… Неужели он поверил, неужели решил, что в этом бреду кошмаров и крови что-то может быть настоящим? Мы лгали, лжем и будем лгать всегда. Сумасшедшим нельзя верить. В какой-то момент Рем знал, что отпустит свою жертву, но он также и знал, что никогда.
Порывистым движениям ангела не дано было обмануть опытного убийцу. Слишком резко. Ах, крылатый собеседник, ты не умеешь скрывать свои чувства. Зрачки блеклых глаз резко сузились, стоило их обладателю впустить в себя наслаждение момента. Сталь снова запела. На этот раз это были неприятные звуки скрежета звеньев толстых цепей. Всего этого слишком мало, чтобы удовлетворить желание, перетекающее в судороги оргазма. Продолжай, продолжай, неистовая муза. Время не растяжимо, конец все равно наступит, но надо так много успеть…
А пальцы, скорее инстинктивно, поглаживают застывшее лезвие ножа, вбиравшее в себя уже и свет холодных, равнодушных звезд. Ремфан не замечал, как его сестра и верный спутник и соучастник преступления впивается острой кромкой наточенного металла в его плоть. Вроде бы даже кровь отмечается на коже красной лентой, но Александр терпелив. С застывшим выражением маски взирал он на то, как божие дитя, пытается помочь несчастному созданию, которое так умопомрачительно смешно цепляется за него с надеждой, вновь возродившейся в еще не остывшем сердце.
И эта женщина… Когда она была любима, фальшивое счастье опьяняло ее разум. Сейчас все по-другому, но Ремфан так и не смог закончить. Он уважал выбор крылатого гостя, уже становившегося таким родным, что кажется, он был тут вечность. И цепи, что вкованы в стену, пленяют не страдалицу, чья одежда, похожая на ветошь, а светловолосое создание, наполненное когда-то, быть может, светом.
Вглядись в черты того, кого освобождаешь. Ты хочешь этого? И небо разверзлось белым снегом, большими хлопьями проникающим сквозь почти исчезнувшие доски потолка. Все слишком ярко, чисто… Снежинки оседают на плечи, устилают пол, укутывая помещение ковром из… Не снег это вовсе. То белых перьев плавное падение с небес…
- Конечно. Может. Я ее не трону и пальцем. Подтверждение вопроса в ответ на слова, обращенные к убийце. Ремфан кивнул, и пепельные волосы, в которых заблудились снежинки, вновь скрыли его глаза, в которых потонуло безумие слишком долгого ожидания. Он никогда не врал. Решения всегда приходили так спонтанно, что Рем просто не успевал их и запоминать.
- Беги, кролик, беги. Пронеслось вслед женщине, которая, почувствовав свободу, встрепенулась, как подстреленная лань, пытающаяся избежать настигающего ее охотника. Ангел был хорош. Признать это означало… согласиться. Да, своим крылом он преградил Ремфану путь, оберегая ту, что и не понимала, где…кто…а главное, зачем? Убийца помнил о своем обещании, он и не сдвинулся с места, но…
Ах, простите, домашние питомцы часто не слушают своих хозяев. Рем был не исключением. И кто будет ругать животное за то, что оно просто удовлетворяет свою потребность в пище? Случилось то, что должно. Края отвратительного шрама, стесненных зубьев, обрамляющих щель в животе, приоткрылись. Пахнуло смертью, даже звезды, казалось, отвернулись от нечистой твари, которая выбирался наружу, сочась густой и липкой слизью. По лощеной шкуре ходили волнами тошнотворные движения. Червь распрямлялся под сумасшедшею луной.
Черной стрелой скользнул он за убегающей добычей, крик… человеческий… Можно подумать, что пленница ушла бы далеко, ведь стены до конца еще не испарились. Черное гладкое тело коснулось, как стоит предположить, распростертого ангельского крыла, пачкая его своей гноеподобной слизью. Мгновением позже червь вернулся, взгляд тупых и равнодушных глаз коснулся лица светлого гостя. С зубастого круглого рта стекала кровь, смешиваясь со слюной и обесцвечиваясь от пищеварительных ферментов. Мерзостная тварь почти коснулась щеки Талия, но все же отступила. С тошнотворным хлюпаньем вернулась она в свою обитель. Края щели на животе Рема сомкнулись, будто ничего и не было сейчас.
- Извини… Ведь ты же не сердишься, правда? Она осталась почти жива… наверно. Неприкрытая издевка отчетливо прозвенела в голосе Ремфана. Формально он был прав. И пальцем ведь не тронул. Последняя мгла благодарно приняла свою жертву, полностью поглотив последние ее вздохи.
Рем, запрокинув голову, посмотрел на небо, все еще благодетельствовавшее белым снегом. Время все же шло. Пора бы переходить и к главному представлению.
Холодный, нет, леденящий порыв ветра взметнул в воздух все обилие нападавших снежинок. Ничего не было видно в этом белом мраке. А неистовство стихии сметало на своем пути стены, с картонным треском ломавшиеся под ее натиском и силой. Исчезли обе фигуры,… потонули силуэты. Внезапно и неопределенно все закончилось, едва успев начаться. Что и где? Все повторяется? Или сон завершился? Едва ли.

+1

10

Всё произошло слишком быстро – или это треклятый страх был всему виной? Тот ужас, что сковал всё тело при виде расходящихся краёв причудливого шрама на животе и вываливании из неё огромного червя, стрелой – нет, быстрее! – метнувшегося за бывшей пленницей. Чёрная слизь на белых перьях, этот запах, резанувший самое нутро… Ангела замутило, как будто он был самым обычным человеком: «Да что же со мной такое?!»
Он не знал ужасов, творящихся за пределами его скромной обители, он никогда не наблюдал ничего противоестественного и никогда ничего – подобного тому, что видел сейчас. Мучитель был лаконичен, как сама смерть – и тот червь, что подался за жертвой, был более скор, чем молния, разрезающая небо – ангел только и сумел, что дёрнуться вслед, и цепи натянулись, больно врезались кольца металла в кожу, свозя её, выпуская на свет звёзд капли алой, отдающий блеском перламутра, крови. Не обращая внимания на боль, Талий сделал ещё один порыв, ухватившись за цепи руками, потянул на себя, и там, где они крепились к стене или полу, что-то хрустнуло. Но хрустнуло глухо, столь же безнадёжно, как сама попытка вырваться.
- Ты… - сорвалось с губ, когда крылатое создание взглянуло в те самые круглые звериные глаза. И в них не было ничего: ни осмысленности в привычном понимании, ни даже заинтересованности – но в них была простая, прямая логика, самая, что ни на есть, естественная для животного: жертва бросилась бежать, разве можно устоять перед таким соблазном?
Цепи были натянуты до предела, ни на йоту больше ангел не мог сдвинуться. Глядя, как растворяется кровь, мешаясь со слюной червя, ангел только судорожно вздохнул: его грудь сдавливали судороги бессилия и отчаянной ярости, столь несвойственной ему. Он не смог. Не смог ничего сделать. Всё тщетно теперь…
Голова безвольно опустилась на грудь, веки плотно сомкнулись, и только какой-то частью себя Талий ощущал, как червь миновал его, вопреки ожиданиям ангела. Кажется, зверь вернулся в свою обитель… Да что же это было за существо такое – этот палач?
Огромных трудов стоило обернуться, заслышав голос Ремфана. Он смеялся, откровенно смеялся над всеми трепыханиями глупого крылатого создания… Откуда-то из потаённых недр снова вспыхнула та самая чуждая ему ярость, и ангел почувствовал, как, беспечно сжигая своё жизненное время, он приобретает силу. Силу для того, чтобы воздать палачу за всё, что тот заслужил…
Молча, не позволяя себе тратиться на ненужные слова и возгласы, Талий бросил себя к человеку (и, о Небеса! – червю в его теле!), не зная ещё точно, что будет делать, но явно намереваясь для начала схватить ненавистное существо. Бывает ли гнев праведным? Ответом на вопрос прозвучала отчётливая боль в крыльях, которую Сеанэ тоже проигнорировал – пусть себе, он не даст палачу остаться без наказания, и плевать, что судить не ему!
Но вот в лицо ударил пронизывающий ветер, бросил горсть колючих снежинок, и ангел потерял из виду свою цель. Рядом что-то заскрежетало, словно сами стены ломались под напором стихии. Но ангел стоял, закрывшись крыльями, как щитом, от пурги, и с досадой потянул со своей руки обруч. Ладонь поддалась, сжимаясь под натиском металла, пытаясь выскользнуть из пут – но в какой-то момент обруч перестал скользить, и снова впился в плоть. Закапала кровь, но Талий всё тянул и тянул, и всё-таки – резким движением одел обруч обратно, не в силах причинять себе больше боли. Тяжело дыша, будто он был человеком и пробежал огромное расстояние, ангел с удивлением сложил крылья снова за спиной: куда делась метель, почему снова так темно, и где весь тот снег после пурги…
Сон. Как заклинание повторил про себя ангел. Сон. Он ведь может постараться выбраться отсюда, ему нужно совсем немного сил… Или много. Очень много. Кого он пытается обмануть?
Быть может, всё дело в оковах? В их тяжести, которая убеждает, что ты не имеешь пути назад? Талий прислушался к шорохам – комнаты ли? – и ощупал цепи, по ним отыскивая то место, где они крепились – и крепились ли вовсе теперь? Да, кажется, здесь. Кто-то просто играет с ним, как играл с той женщиной, чудовищная тварь с бездумными звериными глазами…
А может, человек сам нуждается в помощи? Может, тот червь управляет им? Ах, в любом случае, человек больше не жилец. Но стоит ли убегать от чудовища, когда можно попытаться дать ему отпор? Он только что убил невинную душу… Ах, может, и не безгрешную – но кто он таков, чтобы судить! И он будет убивать снова. И ангелу придётся с ним схлестнуться. Сейчас.
Уперевшись в пол ногами, Талий потянул одну из цепей на себя, намотав её на руку. Снова глухой натужный треск, и ангел начал тащить цепь на себя рывками. Ещё, ещё и – вот вмонтированный в стену конец освобождён, и ангелу пришлось ударить по воздуху крыльями, чтобы сохранить равновесие. Ну всё, теперь вторая и – он встретится со своим противником лицом к лицу.
Медленно он намотал вторую цепь на правую руку…

+1

11

Видения, вселяющие в нас надежды и стремленья, поистине достойны восхищенья. В изломанной реальности последних слов рождается из снов и прорастает семя - немыслимой фантазии  дитя. И только от создателя иллюзий зависит то, что ты увидишь. Хочешь, и расцветет под ультрамариновым небом мир радостный и полный солнца, а хочешь, обретешь все злата мира, все его удовлетворенья. Но иногда, сбившись в пути или оступившись, вторгаешься ты в реальности иные. Другой король у этого измерения, и только от него теперь зависит, что вырастет из семени сего…
… И вьюга смолкла, все исчезло. Тьма, что правила миром еще до времен его создания, захватила власть над происходящим. Слепы глаза, ни отблеска случайного истока не осквернит чернильность наступившей ночи. И звезды…те далекие безумные создания померкли, стыдливо скрывшись за вуалью мрака. Но звуки? Да, они остались. Как хищные звери, кружили они вокруг пречистого создания, шепча ему свои напевы, в которых неразличимы были голоса. Скрип половых досок, словно их иссушило время в каком-нибудь заброшенном жилище, шуршание домовых мышей, вонзающих свои острые зубки во все, что можно было съесть… Голос, чей-то шепот, бормотание, но слов не разобрать, они поглощены общим хаосом звуковых галлюцинаций. То громче, то почти неслышно. Скользит по костям стальная дева, смех ребенка… Странно, но среди этой какофонии мелодий ясно выделяются два дыхания. И кто палач, и кто его жертва уже не разобрать. Здесь все едино…
- Ау, мой сладкий. Я тебя не вижу, но чувствую, как грудная клетка то подымается, то опускается в ритм сердцебиенья. Уже звучавший в вакууме мужской голос. Он еще далеко, но, быть может, и близко. В этой неожиданно наступившей тьме Ремфан не видел ничего, кроме своей цели. Нет, его глаза не отличались чувствительностью к свету, однако инстинкт убийцы вел его вперед, предчувствуя награду. И сам как призрак, почти неуловим, почти неслышен, ибо снег – это бездушное создание природы, скрывал его шаги по открывающейся бездне.
Как радостно хотелось бы отметить, что сердце его билось, трепыхаясь, но нет. Рем не обладал таким бессмысленным даром. Любить и ненавидеть, но зачем? Это всего лишь чувства. Иногда, он чувствовал себя почти реальным, почти живым, почти, как человек… оставим эти недостатки, ведь уважающий себя маньяк должен иметь хоть какую-то душевную слабость.
  И громкий хруст, сродни ломающейся кости, разверз беснующуюся и равнодушную тьму. Металл… В воздухе что-то переменилось. А Александр почувствовал даже кончиком языка его соленый привкус, которого так не хватало. Тем интереснее игра. Печальный рык цепей, которые выпускали свою жертву, не перепутаешь ни с чем. Звенья почти живые, они возрадовались, чуть ощутив кровь, окропляющую ржавую поверхность…
Мой крылатый собеседник, я недооценил тебя, но тем ярче будет наше приключенье. И шепот…шорохи…пения и плачь внезапно разорвали мрачность бытия. Нещадно разъедая тишину, они слились в непереносимом вопле. От силы, что проснулась невзначай, вдруг пошатнулись уже несуществующие стены.
Утраченных мгновений не вернуть и требовательно сжимает разум сестра стальная. Ты не жди, а действуй. Ничто не вечно, не статично под луной. Ждать больше сил не оставалось. Безумие… оно не имеет логичного обоснования, увы. Нож одобряюще холод и отягощает руку, уверенности лишнее подтверждение. Попробуй, мой гость незваный, прими в плоть свою железный лепесток. Совсем другие ощущения реалий,  и крови теплой одеяния, подобны цветом…светом новым зорям.
Резко сорвалась с места тень, что лишь немного была темнее окруженья. Он здесь, он здесь. Пока не так смертельно, но все же это всего-навсего игра воображения, да еще, пожалуй, в прятки. Простой удар? Нет, это слишком просто.
Ремфан почувствовал всем своим телом, что вот он – источник той силы, что делает его картины постоянного кошмара такими зыбкими, заставляя их меняться. Чем больше здесь сопротивления, тем интересней изменяется реальность. Пустая комната? Это так привычно. Привычно, просто, что дальше в этом списке? Так и не долго охладеть к своему единственному гостю.
Ты здесь… Он здесь… Снова повторило воспаленное сознание. Ремфан стоял так близко, что оперенные крылья касались его обнаженного торса... Нет, не неощутимо, а ровно так, чтобы чувствовать тебя. Еще чуть ближе, ты позволишь? Свободной кисти кончиками пальцев убийца провел по телу небесного создания, не видя его в кромешной тьме, лишь запоминая его тепло… Роза железная верна своему назначению, острыми шипами тянулась она к силе доброты. Наточенное лезвие… плоть… Удар, нанесенный твердою рукой, туда, где может быть, кончались ребра.
Достиг ли он своей цели? Или мрачная тьма глумилась над своим создателем, равняя его с пленником ночным?... Все тихо… Смолкло, будто ждало ответа….

0

12

Вторая цепь отказывалась поддаваться напрочь – и ангел тянул поначалу рывками, а потом стал расшатывать болт медленней, но более ритмично, хотя на всё это было так мало, так мало времени…
Вокруг было хоть глаз коли, но вот звуки, они изобиловали, заставляя сердце сбиваться, терять свой естественный ритм: то спешить, то отставать, биться в лёгкой истерике от невозможности осознания происходящего. Прекратить! – приказал себе властно ангел. Всё-таки что, право, за человеческие замашки!
И вот он заставил себя не слушать, точнее, не воспринимать окружающее его. И пусть где-то среди вакханалии звуков может оказаться тот самый шелест приближающейся угрозы, но уж внутреннее ощущение его точно не подведёт – где это видано, чтобы ангел не почуял смертное создание! Впрочем… Смертно ли то, что охотится за ним? И имеет ли оно хотя бы отголосок души?
И вот ангел ощутил присутствие мужчины где-то поблизости. Талий ощерился, как волк, взбешённый появлением охотника близ его логова, и рванул цепь изо всех сил. Натужный скрип – но не поддаётся стальное кольцо. О, тело Сеанэ никогда не отличалось физической крепостью, по силе оно было сравни человеческому, только что скульптурность фигуры досталась от его канонических прародителей. Но не хватало упора, не хватало веса!
С ожесточением ангел повернулся к креплению спиной и перекинул цепь через плечо, сразу усилив рычаг, и рванулся с новыми силами вперёд. Жажда добраться до пленителя была так велика, что абсолютно затмевала разум, и он перестал вообще что-либо слышать и ощущать – кроме неприятного нытья в лопатках… «Ты считаешь, гнев грехом?! – почти закричал он про себя. – Я не могу простить, прощение не исправит его! На эту сила должна найтись сила иная, и если не я – то кто?! Ну, скажи, что я не прав! Осуди!»
Вопли, окружившие его разом, вторили пламени, жгущему изнутри, и только придавали сил действовать. Вот снова протяжный скрежет – сейчас, сейчас наступит переломный момент, и ангел будет свободен!
Но кто-то коснулся его груди. Даже сквозь одежду Талий почувствовал мертвенный холод, исходящий от пальцев человека… Он здесь!
Талий не успел осознать, что именно делает – тело среагировало быстрее: левая рука подхватила цепь с болтающимся тяжёлым болтом на конце и, сделав короткий круг для разгона своеобразного оружия, метнула его туда, где должен был находиться противник. Удар должен был быть весьма ощутимым, особенно если придётся остриём, особенно если в голову…
На этот раз боль поразила вовсе не крылья – хотя он ждал порицания своего поступка и дерзкого вызова Отцу. Но нет. Что-то легко, молниеносно проникло между пред- и последним ребрами, разрезая ткани, вспарывая всё внутри, до чего могло дотянуться, так неприятно скрежетнуло о жилы…
Стало горячо, и ангел невольно схватился за то место, куда был нанесён удар. Жар растекался от раны дальше по телу, воспалённо проник в слегка задетое лёгкое, промокнул одежду и заструился дальше, минуя стиснутые пальцы…
А потом была агония. Сеанэ впервые столкнулся с подобной болью, и она заставляла бренное тело изламываться в судороге, и ангелу пришлось приложить неимоверно много усилий, чтобы не упасть на колени. Помогла и цепь, всё ещё перекинутая через плечо, на которой Талий и повис, отклоняясь вперёд и сжимая, скребя, свежую рану сквозь одежду.
Он никогда не признавался даже самому себе, но он боялся боли плоти. Муки духа, безусловно, были тяжкой ношей – но плоть была всегда и во всём собой: проста, пряма, требовательна. И когда ей причиняли увечье, она страдала так, что могла перекрыть даже стенания души, и от капризов земной оболочки некуда было деться, перебороть их даже силой воли составляло серьёзную задачу. Быть может, когда он станет равным своим прародителям, что-то и изменится, но пока…
Что станет с ним, если его убьют во сне? Едва ли с ним играет в эти невесёлые игры такая сущность, что сможет поглотить его, и он расстанется со своим физическим воплощением. Значит, все увечья и прочее – это расход его энергии, его жизненного времени… Что ж. В таком случае нельзя исцелять себя, чтобы не потратить ещё больше, чем придётся. Чем он рискует? Болью… Боль можно перетерпеть. Он же сын своих прародителей, он справится. Обязательно…
- Я… тебя… уничтожу, - прорычал пополам с неприятной хрипотцой ангел в темноту. – Не думай, что тебе всё сойдёт с рук…
Безумный рывок – и вот с треском второй болт вылетел из своего укрепления. «Интересно, достиг ли цели первый?» Кровь полилась сильнее, просочилась сквозь одежду, алыми пятнами окрасила снег под ногами крылатого создания, огнём заполнила лёгкое, и ангел зашёлся кашлем, правда, предусмотрительно наматывая цепи на руки, чтобы удобней было держать и бить, в случае, когда противник окажется близко. Отец небесный… Какой это, к чёрту, ангел?!
- Зачем ты… - сквозь кашель, пускающий кровь ртом. – Зачем ты это делаешь?

+1

13

Танго-свет. Свет,  который  заставляет  мертвых
подниматься из могил и танцевать танго. Свет, который..."

…. Мгновение, застывшее в пути, отраженный отпечаток искажений. Фотография, в ней только желтизна и говорит о том, что это было…было.  В кромешном мраке не различить теней, молчит обманчивая муть мечтаний. И даже время здесь бессильно. Оно испугано, оно дрожит. Ей неприятны ощущения смертельной боли. Забившись в самый дальний угол, время спасается, приостановив свой бег.
И бесполезно умолять безжизненную сталь о том, что милосердие может помочь исправить положенье, все слишком далеко зашло. Теперь все безразлично. Вкусивши крови, стальная дева не сможет возжелать остановиться.
Чей это сон? Твой, мой крылатый собеседник, или все же это мой кошмар, обычный для запутавшегося сознания, привычный для безумного рассудка. Когда, почти не встретив сопротивления, алчный железный лепесток с острейшим краем впивался все глубже… дальше. Да, ты теперь моя жертва. Отличная забава, дарованная ночной бархатной тьмой. Почти во рту Рем ощущал кровь пречистого создания. Ему хотел поглотить всю добычу целиком. Что тут скажешь? Здоровый (не) эгоизм был давним спутником убийцы. Прильнуть к ангельскому телу, пока стоят минуты, раскрасить в красное ослепительный белый свет, впрочем, все равно не видный в этом мраке. Мне так не хватало этой чистоты душевной. Помоги…
Напрасно, все напрасно. Эти мысли были оборваны также внезапно, как налетели, будто черные вороны, в голову Ремфана. Ах, падаль, крест и гроб дубовый. Иногда даже жаль, что эта участь заботливо его минула. Тогда настал бы обманчивый покой, который длился вечность. Тогда Ремфану чужды были бы искания дальнейших наслаждений… Тогда кто-то остался бы жив и относительно счастлив, ибо полное довольство есть признак приближающегося краха. И, конечно, боль. Она покинула бы тело и больше не требовала бы свое. Опять одно сплошное «бы». К чему раздумывать над тем, что все равно не досягаемо для твари, забытой и господом и дьяволом.
Кстати, о ней. Боль – обманчивая и вздорная девица. Неточное сравнение? Пожалуй. Но для больного воображения все едино. Тут логика, увы, бессильна. Итак, она ответила… Боль не могла сдержаться. На воззвание себя просто неприлично было бы молчать. Не так ли? Из темноты, из самого смешенья мрака на Ремфана обрушилось то, что он обычно причинял другому.
Цепь-шлюха. Вгрызаясь в кожу несчастных жертв, лишая их свободы, ты клялась мне в вечной верности. А что ж теперь? Ты перешла на путь страдания и … света. Я разве дал тебе так мало? Твои звенья покрылись многолетней ржавчиной от крови. Пой теперь свою песнь, полную зловещего скрипа, ему. Тьма или солнечная радость? Смешиваясь с истекающей жизнью, все приобретает цвет танго. Танго-свет.
И под верным ударом, сдирающим кожу с костей лица, Рем рухнул на колени. Все верно. Жертва или палач, какая теперь разница? Тупая, ноющая боль вызвала судорогу экстаза, но больше этого расцвел цветок забвения. Красная густая жидкость застилала взор. Дрожат зрачки от испытываемой боли.
И, скорчившись в позе эмбриона, закрыв лицо руками, Рем замер на полу недвижим, словно мертв. Нет, не дождетесь…
Вроде бы во тьме слышим звон металла, вторая цепь решила последовать за первой, предав хозяина, сраженного одним ударом. Надрывный кашель, сочащийся, даже на слух, влагой жизни. Она покидает тебя, ангел. Она тоже не верна своему господину. Правды нет нигде. Вставши на сторону света, будь готов к тому, что ложен он, фальшив и полон сумрачного дыма. Белый – есть смешение цветов, в нем все неправда.
- Помоги мне. Тихо-тихо, почти не различимо, но все же это просьба. Надежда? Может быть и так. Цвет Танго, Танго-свет.
И с этими словами рухнуло то, что окружало их. Оранжевый цвет догорающего солнца, отсчитывающего последний секунды перед смертью. Нереально ярко, что невыносимо. И ветер, поднявшийся из ниоткуда, разогнал все шорохи и вздохи и даже голоса из самой бездны ада. Вместо них заполнили реальность птичье щебетание и трепет крылышек порхающих фей.
Цвет Танго мерк, выпуская из себя зеленое величие начала жизни. И вместо старых досок пола низ устилала сочная трава, мягким ковром пробившись сквозь белый покров снега. И что это? Величественный дуб воздел к совсем другим созвездиям ветви. Листва маняще шелестела на ветру… Воздух теплый обласкивал морщинистую кору… А где-то высоко безмятежно расположился человек, как в колыбели убаюканный песнями фей и мягким светом месяца на небе.
Цвет Танго, Танго-свет. Звон цепей и лязг металла. Кто жертва, кто палач? Ты еще хочешь мести? Останови его пока есть такой шанс. А, может быть, все это нереально? Может, высоко в ветвях спишь ты, а это тебе снится? Добей мерзостную тварь и впусти в душу черноту, что только что растаяла под цветом Танго.
Ремфан был беззащитен, из-под ладоней, скрывающих лицо, сочилась кровь. Так соблазнительно. Попробуй.

Отредактировано Ремфан (2010-02-22 08:18:48)

+1

14

Ангел напряжённо ждал ответа – ему казалось, вечность тянется сейчас бесконечной лентой перед ним, и он один, и никого нет и не может быть рядом – только отрицаемый всем существом страх и пламя в его груди. Созерцал бы он себя со стороны, знал бы, что эта глухая пустота длилась всего несколько мгновений – но он не мог этого знать. Для него минуты исказились чем-то неопределённо тягучим и мучительным, горло перекрыл желеобразный комок, и крылатому пришлось перестать дышать. Сколько у него ещё есть времени? Потрать силы – это так просто, рана будет исцелена! И ты проживёшь ещё на несколько дней или лет меньше. Но зачем оглядываться на смерть тому, кто собирается вознестись к звёздам и обрести отеческое бессмертие под сенью древа Познания…
И вот он услышал ответ. Словно отдающее эхом, такое знакомое воззвание… Помоги… Именно его слышал ангел, когда только попал в этот морок – женский голос, смолкнувший навсегда, скорее всего, даже для Истока. Жертва, которую он не сумел спасти. Ноша, добавляющая вес взваленному на плечи кресту, натирающему трапеции и крыла.
Ангел не удержался – его согнуло пополам, и шафранное пламя заката озарило его фигуру, сведённую судорогой: тело избавлялось от перекрывшего дыхание кома.
Это было развязкой, или точнее сказать – кульминацией? Апогей хитросплетённого кошмара, наконец-то наступившая демонстрация карт. «Вскрываемся?» Мимолётный взгляд на стоящего на коленях человека: где твой козырь из рукава, искушённый игрок?
И вот время вернулось в своё русло, свет померк, оставшись неясной вспышкой из прошлого, и на двоих мужчин изумлённо воззрился рогатый белёсый месяц с бархатистого умиротворённого неба. Сеанэ обернулся, встревожено, как напуганная птица, пытаясь понять, где же он и что с ним: его учитель, погружённый в глубокую дрёму, его частые крохотные гостьи с изящными крылышками, а там, в ветвях…
«Этого не может быть. Это просто картина, которую он рисует для меня…» Но уверенности не было ни в чём – только запоздало ангел отринул от мужчины, предупреждающе перехватил цепи, грозно сверкнув глазами на ударившего его из тьмы.
Брови сошлись к переносице, образуя столь несвойственную пречистому созданию суровую складку меж собой, губы дрогнули, будто порываясь что-то произнести – но ангел остался нем, созерцая упавшего на колени. Он беззащитен. Он сломлен. Он напуган.
Так ли это?
Сеанэ разрывался на части: глушившая его ярость до сих пор желала довести дело до конца, уничтожив ночного призрака раз и навсегда; жалость к нему ревностно рвалась броситься на помощь, унять боль, остановить кровь, а совесть… Со-овесть… Она не могла примирить ничто внутри. Она корила ангела за его чудовищный поступок, но в то же время трубила, что он поступил верно, соглашалась с голосом разума, запрещавшим подходить к опасному существу, но при этом велела прислушаться к своему исконному нутру, жаждущему простить и помочь убийце искупить его грехи…
Юношу снова стошнило бурой, загустевшей кровью – но почему-то стало несколько легче. Совсем капля приложенных сил на то, чтобы залатать брешь в лёгком, иначе он умрёт, пускай и во сне – но придётся поплатиться тогда гораздо большим. Итак. Нужно решать. Как всегда, путей много, но для него есть только два: добить или пойти навстречу.
Добей. Интересно, что станет тогда с твоими крыльями? Карающий серафим – всего лишь воля Творца, не ответственная ни за что, не берущая на себя право ничего решать, беспристрастное чистейшее создание, истинный венец Его. Но здесь всё по-иному. Здесь решать только самому Сеанэ. И решение его останется с ним, и ему придётся принять и смириться с итогом. Ведь после его снов крылья порой светлели и даже – росли, когда он ещё был неокрепшим и юным, и не мог подняться в небеса, чтобы стать чуть ближе к прародителям. Впрочем… ближе им он так и не стал. И то, что он делает сейчас, только отдаляет его от блистающих звёзд.
Прости. Прости ему ту жертву, что он обрёк на ужасную участь. Прости ему всех других, которых он пытал – а он пытал, можно не сомневаться. Оступившийся агнец – схож ли он с этим обликом? Но… но все ведь, каждый заслуживает сострадания и любви. Каясь, существо раскрывает свою душу, прося помощи у высшей силы – так протяни ему руку, помоги ему, тех, которых он загубил уже не спасти, неужели ты пойдёшь на поводу у смертной логики – мести?
Как труден путь воли. Как трудно принимать решения. Как трудно оставаться при этом собой.
Талий сделал шаг к стоящему на коленях – почти тут же за тем, как отшатнулся. Цепи с грохотом упали к его ногам, глухо зазвенели, потянувшись за оковами, всё ещё стискивающими запястья ангела. Лицо его разгладилось, стало намного моложе и светлей, во взгляде проскользнуло свойственное ему спокойствие, и улыбка сочувствия скользнула по губам. Вот так, обходя его сзади – Талий слишком хорошо помнил, как из чрева мужчины выполз тот, с чьими глазами пришлось столкнуться, погружаясь в сознание убийцы. Тот, кто смотрел на него в упор, когда кровь той женщины ещё не успела раствориться в опасной слюне. Вот, кто его враг. Вот, кому не нужно ни прощение, ни осознание собственного «я». У кого и души-то, скорее всего, нет.
- Я помогу тебе, - тихо и ласково, с едва различимым глухим клёкотом где-то в груди, произнёс ангел, кладя руки на плечи Ремфану. – Тебя держит он, тот червь? Я помогу тебе обрести покой, только ты должен сам этого хотеть, - обнимая его сзади поверх рук, продолжал Сиан. – Доверься мне. Я не покину и не предам.

+1

15

Мы часто обманываемся тем,
Что светлое на светлом
Прозрачностью своею иллюзорно.

  Что есть добро? Что зло? Извечные вопросы. В решении их все привычно. Нам нет нужды гадать, ведь нет ответа. Спасти одну лишь жизнь, но погубить с десяток или больше? Что нам судьба, что рок – отныне все едино. Все смазано и неопределенно. Роль смертного искать спасения, играть в реальность, занимая роли, розданные нам еще и при рожденье. Мораль внушает слышащим и внящим, что даже в черноте найдется капля света. Но разве это так необходимо? Тьма безгранична, смешиваясь с белым, она впадает в серые оттенки. Вот то, что мы искали в этом мире. Вот то, что уготовано судьбой. И нет в природе цвета без оттенка, как в душах наших нет чистого зла или добра….
  Молчали в изумлении застывшие на небосводе звезды, оставшиеся после яркого света. Они – лишь крошечные частички вселенной, вобравшие в себя все состояние природы. В них жизни нет, но есть подобие смерти. Итак, звезды смотрели и ждали. Каков итог внутреннего противостоянья? Намеренно я выделил вопросом, ведь это главное в нашем повествованье. Как странно. Природа была беспечна. Порхали феи, игнорируя сознанье. Их нет, вокруг все иллюзорно. Мы плачем здесь кровавыми слезами.
Под лаской ветра мягко листья шелестели, но в звуке этом зловещий шепот отдавался. И временами он ясно прорывался, через завесу из посторонних звуков, наполненную добродетелью и моралью. Насколько это достоверно, время скажет, пока не ясно, ибо теней метанье, скользящих, словно змеи по траве, парящих между ангелом и человеком, танцующих свой, быть может, последний танец, пока присутствовало в этом мире. Призраки, лишенные речи, взлетали высоко в своем стремленье. Незримые, бесплотные, они пробирались по толстому стволу, по ветвям вверх… где безмятежно, в агонии стиснув зубы (все более чем метафорично), спало пречистое создание. Но есть возможность, что они ошиблись. Что некто наверху не крылатый ангел, вокруг которого сплеталась паутина. Чернее черного была она.
Согнувшись, сжавшись от дикой боли (моя сестра, с тобою все едино) Рем прижимал к лицу, сочившееся кровью, свои ладони, умерев для мира. Ангелу был дан выбор, но есть ли он у второго персонажа, чье сознание так изощренно пострадало. Тьме с вонзившимся кинжалом света намного хуже, чем Свету с раной тьмы. Сюда забыла дорогу правда, здесь все красно от проливающейся крови. Обитель эта была закрыта… до дня сегодняшнего или до ночи.
Уйди, уйди, твой свет слепит меня. Так не должно быть, ты не должен… всему конец, что возводилось долгие года. В фундаменте воображаемого дома одна лишь боль и наслаждение смертью. Что делать? Такая вот у меня судьба. О, гость, ты превосходишь убийцу в мастерстве морали бичеванья….
… Цепи тут бессильны, невесомым прахом они осыпались на травяной покров. Лети же, ангел, ты свободен! Перед тобой уж расступилась тьма – мать таких мерзостных созданий, как тот, что только что просил пощады, как тот, что жаждал спасения, но не достоин. Беги отсюда, пока можешь! Ведь единственный огонек надежды не в силах противостоять морю страха, которое, хоть и на мгновенье отступило, но все еще таит опасность. 
Ах, чистое создание. Все напрасно. Вновь повторяется тот же мотив извне. Своим прикосновеньем ты нарушил чары, сдерживающие и разрушающие тлен. Верное решенье. Какими муками оно родилось? В каких же переживаниях умрет? Почувствовав на себе тепло ладони, Рем вздрогнул, будто бы удар коснулся его обнаженных плеч. Да, это сродни пыткам… Я плачу от боли, но смеюсь от… смеха. Неправда, что сломить зло можно несопротивленьем. Еще одно из заблуждений. Гость крылатый, спасши свою душу, ты обрекаешь на страданье тело. Стоит ли оно того? Заветы прошлого здесь, кто бы мог подумать?, иллюзорны.
- Я… Я не понимаю. Голос Ремфана был глух и еле слышен. Словно это вовсе не слова, а отголосок шелестенья листьев, сплетающийся с шорохом теней и трав. Всего лишь то, что составляет евь… иль сон, впрочем, все едино.
Куда тебе, не мертвая и не живая тварь, понять, ведь ты подвластен лишь инстинктам. А что скрывать? Ремфан даже не пытался. У каждого свой смысл жизни, ведущая и путеводная звезда одна. Когда родился Рем, опеку над ним взяла чернейшая дыра…. Она без всяких угрызений превращала в прах все то, что дорого было Ремфану, пока он не осознал истину своих стремлений. Но это же так скучно, описывать события из прошлых лет. Оставим это дело тем, кто не пленен кошмарными снами.
И, отняв от изувеченного лица руки, Рем посмотрел на чистое создание. Что было в этом взгляде? Тоска, печаль, надежда? Может быть. С разрезанной щеки свисала кожа, красное мясо лицевых мышц оголено, и поврежденные сосуды глаза окрашивают белок алым серебром. Да, металл не знал пощады, с бешеной радостью изувечивая того, кто создал материю тверди… Для чего?
- Зачем ты помогаешь? Прав ты, мой гость, лишь в одном. Не покинешь. Единение душ. Другого не находим объясненья. Сестра из стали все еще была при нем. И ринулось назад острие удара, в того, кто обнимал, пытаясь согреть то, что давно было развеяно ветром.  Но ты ведь знал, что будет только так. Конечно, знал, но все-таки себе не изменил, отдаваясь свету, сгорая без остатка и дотла. Игра теней по замкнутому кругу. Рем встал, и на его лице неверие сменилось обожаньем. Он восхищен был тем, кого терзал. Да, восхищен… За это…за краткую минуту состраданья, муки твои окончатся столь быстро, сколь длится последний вздох у мертвеца.
- Смотри, смотри, мой друг, мой собеседник, как гибнет этот смехотворный мир… Звезды – безумные создания природы. Они обманывали всех, притворившись сном. И из-под ног Ремфана, оттуда, куда упали капли его крови, смерть вырвалась из своей тюрьмы. Стремительно жухла трава, обращаясь в пески забвенья. Все ближе, ближе к дереву подкрадывалась волна. То море боли, соитие терзаемых речей. Казалось, ничего не вечно…. И опадали мертвыми на землю феи, смешиваясь с иссушенной листвой, тронутой тленом, трескалась кора…
- Смотри, смотри…. Спящего человека уже почти окутала она. И криком боли вечность отзовется, если, конечно, на круги вернется… Секундами лишь мгновения полны. Это девять… Это восемь… продолжим счет или оборвем?

+1


Вы здесь » Лабиринт иллюзий » Книга Мертвых » Сны пречистого создания


Рейтинг форумов | Создать форум бесплатно © 2007–2017 «QuadroSystems» LLC